Баба Клава, или Злачное место для попаданки (СИ)

Глава 45. Процветание

Год спустя «Злачный Рай» было не узнать. То, что начиналось как полуразрушенная усадьба с насмешливым названием, превратилось в образцовое, процветающее поместье, эталон для всей округи. Идеальная картина, которую можно было бы принять за иллюстрацию к доброй сказке, была на удивление реальной.

Лето стояло щедрое и ласковое. Поля вокруг усадьбы золотились тяжелыми колосьями пшеницы и ячменя – урожай обещал быть богатым, таким, что амбары, отстроенные заново, едва ли вместят. На огородах буйствовали грядки с овощами – от привычной картошки и капусты до диковинных для этих мест тыкв и кабачков, за которыми ухаживала сама Клава, используя свои знания и легкую магию для улучшения почвы.

За прочным новым забором паслось разросшееся стадо. Рядом с козой, важной и умиротворенной, резвился ее крепкий козленок, а также пара молодых коров, купленных на доходы от продажи излишков зерна. Куры и гуси деловито бродили по двору, а на дальнем лугу стояли ульи с пасеки – скромной, но уже приносящей душистый мед.

По стенам двухэтажного дома вился дикий виноград, у входа цвели пышные кусты гортензии, посаженные Клавой. Из открытого окна на первом этаже доносился стук деревянной ложки по миске и довольное гуление – это Равенна, чья пекарня стала местной достопримечательностью, пыталась накормить кашей самого младшего обитателя «Рая».

В доме пахло свежим хлебом, сушеными травами и молоком. На втором этаже, в светлой горнице, отведенной под мастерскую, Клава принимала свою первую клиентку – молодую жену мельника. На столе лежали лоскуты ткани, а Клава, уже заметно поправившаяся после родов, но все такая же энергичная, показывала ей простой, но остроумный крой платья для работы на мельнице – с усиленными рукавами и, конечно же, парой вместительных карманов. Рядом, в плетеной колыбельке, спал ее главный шедевр, ее гордость и радость – сын Виктор.

Витя, как уже звали его все в доме, был крепким, румяным карапузом с темными волосами отца и ясными, внимательными глазами матери. Сейчас он спал, посасывая во сне кулачок, и Клава время от времени поглядывала на него, и ее сердце сжималось от нежности.

Роберин, вернувшийся с объезда своих новых, расширенных владений (лорд-наместник, оценив его стойкость и преданность, увеличил зону его ответственности на весь округ), скинул сапоги у порога и первым делом направился не к столу, а к колыбельке. Он замер над спящим сыном, и его суровое лицо смягчилось до неузнаваемости. Он потрогал пухлую щечку пальцем, и Витя во сне сморщил носик. Роберин улыбнулся – редкой, счастливой улыбкой, которая появлялась только здесь, в стенах этого дома, глядя на этих двоих.

– Как дела у моего богатыря? – тихо спросил он, подходя к Клаве и обнимая ее за талию.

– Только что объелся каши у Равенны и уснул, – прошептала она в ответ, прижимаясь к его плечу. – А у тебя? Все спокойно?

– Как на молочной ферме, – усмехнулся он. – Никаких «теней», никаких безумных инквизиторов. Только споры о границах пастбищ да одна пропавшая овца, которую мы нашли спящей в канаве. Скучно.

– О, как я люблю эту скуку, – искренне сказала Клава, и они оба рассмеялись.

Идиллия. Это слово как нельзя лучше описывало их жизнь. Работа на земле, забота о доме, о ребенке, о хозяйстве. Вечера у печи, где Клава шила или изучала травы, а Роберин чинил сбрую или составлял отчеты. Выходные, когда они вместе гуляли по своим владениям, и Роберин носил Витеньку на плечах, а Клава срывала цветы для гербария.

Равенна стала не просто помощницей, а настоящим членом семьи, «тетей Раей» для Вити и самой близкой подругой для Клавы. Они вели хозяйство вместе, делили заботы и радости. Ее пекарня приносила стабильный доход, а ее пироги и хлеб славились далеко за пределами их округи.

Иногда, в самые тихие минуты, Клава ловила себя на мысли, что все это – сон. Что она вот-вот проснется в своей старой квартирке в Воронеже, одинокая и никому не нужная пенсионерка. Но тогда она слышала гуление Вити, чувствовала твердое плечо Роберина рядом или слышала с нижнего этажа довольное ворчание Равенны, возившейся у печи. И понимала – это реальность. Ее реальность. Ее прекрасный, выстраданный, настоящий «Злачный Рай».