Вязаное счастье попаданки

Глава 64. Прошлое

Что? Моник? Мать Изабель?

Бабушка отпускает Шанталь и без сил опускается на свой табурет. Ее лицо такое белое, что мне кажется, она сама вот-вот упадет в обморок.

В комнате повисает молчание. Каждый из нас сейчас пытается осознать то, что сказала мадам Турнье.

— Будет лучше, мадам, если вы расскажете нам, как всё было, — обращается к ней Арман. — Если вы тут ни при чем, то вам нечего бояться.

— Да-да, расскажи им всё, Шанти! — требует и ее муж. — Ты не должна отвечать за то, в чём ты не виновата! И я говорил тебе, чтобы ты выкинула этот медальон! Но ведь ты всегда со мной споришь!

Он стоит у стены — покрасневший, взволнованный. И я понимаю, что если Шанталь сейчас не заговорит, то он расскажет нам всё сам.

— Это случилось шесть лет назад, — всхлипнув, приступает к рассказу мадам Турнье. — Должно быть, ты помнишь, Изабель, что вы с родителями тогда жили как раз в этой квартире. Моник тогда тяжело заболела и перед смертью позвала меня к себе. Ей было очень плохо, и она едва могла говорить. Когда я пришла к ней, то побоялась, что из-за разговора ей может стать еще хуже. Тем более, что незадолго до этого к ней уже приходил священник. Но она настаивала, чтобы я выслушала ее, и я не могла ей отказать. Мы были подругами, да, и всегда старались помогать друг другу. Поэтому я села рядом с ее кроватью и стала слушать.

Она замолкает и просит воды. Я подаю ей кружку, и она жадно пьет, а потом облизывает губы.

— Тогда она рассказала мне нечто немыслимое, и я ни за что не поверила бы ей, если бы не этот медальон.

— Она сказала вам, что Изабель — не ее дочь? — спрашивает Арман.

Шанталь кивает.

— Да, именно так она и сказала!

— А прежде вы не догадывались об этом?

— Как я могла об этом догадаться, ваше сиятельство? Да, Изабель была не сильно похожа на Моник и Джереми, но ведь такое бывает, правда? И Моник была беременна и родила в положенный срок. В тот день она отправилась на рынок, и схватки начались у нее по дороге, неподалеку от дома повитухи. В доме мадам Лизетты она и родила. И когда она вернулась домой с малюткой на руках, то разве могли мы что-то заподозрить?

— А мой сын? — тихо спрашивает бабушка. — Он знал, что Белла не их дочь?

— Нет! Она побоялась ему в этом признаться! У них же долго не было детей. Моник всё никак не могла выносить ребенка. А она так хотела стать матерью! А когда и этот ее ребенок родился мертвым, то она обезумела от горя. А в тот же день у мадам Лизетты была еще одна роженица. И там всё оказалось наоборот — во время родов умерла мать, а ребенок остался жив. Моник сказала мне, что тогда это показалось ей знаком судьбы. Она сказала, что пожалела крошку, которой не суждено было познать материнскую любовь, и решила заменить ей мать. Я понимаю, что она поступила очень дурно, но сделала она это не по злобе. У нее просто помутился рассудок.

Как странно! Ведь именно эту версию предложил де Сорель, когда пытался объяснить поведение той женщины, что по словам дочери мадам Лизетты, украла ребенка.

Бабушка плачет, Клодет тоже. Да у меня и у самой глаза полны слёз. И хотя я не знала Моник, мне кажется, я понимаю сейчас то отчаяние, которое она испытывала тогда. И ведь она действительно стала для Изабель матерью и никогда не относилась к ней как к чужой.

— Она любила тебя, Белла! — говорит и Шанталь. — Она всегда любила тебя как собственную дочь! Но перед смертью она подумала о том, что, быть может, однажды ты останешься одна и тебе потребуется помощь. Она хотела, чтобы хоть кто-то знал твою подлинную историю. И она рассказала ее мне.

— А медальон? — напоминает о предмете нашего разговора граф. — Почему вы так и не показали его Изабель?

— О, ваше сиятельство! — снова пугается мадам Турнье. — Прошу вас, не думайте, что я решила оставить его себе! Да, Моник рассказала мне всё это, но взяла с меня слово, что я не передам это Белле до тех пор, пока это не станет необходимым. Разве стало бы кому-то лучше, если бы девочка узнала правду? Ведь Изабель бы осталась вообще без семьи. Она лишилась бы поддержки Джереми и мадам Камю, но так и не обрела бы настоящую семью. Ведь Моник не знала имени ее родной матери. И кажется, та женщина была не из Арля, а значит, даже по медальону мы не смогли бы найти ее родственников. Так зачем же было рассказывать то, что могло причинить Изабель боль?

— Этот медальон был на шее малышки? — уточняет Арман.

— Он был в корзинке, в которой лежала Белла. Моник увидела его, только когда принесла ее домой. Поверьте, сударь, она ни за что не стала бы забирать столь дорогую вещь. Она сказала, что он был на цепочке, но цепочку она продала спустя несколько лет, когда им с Джереми понадобились деньги. А вот расстаться с медальоном она так и не смогла. Словно чувствовала, что однажды он понадобится Изабель, — тут Шанталь берет в руки другой кулон и шмыгает носом. — Значит, портрета было два? Но как же к вам попал второй?

Да, тут есть чему изумиться. Кто бы мог подумать, что оба эти медальона столь причудливыми путями окажутся в одной маленькой комнате спустя столько лет?

— Он попал ко мне случайно, — говорю я. — А сейчас, мадам, вы же оставите мне и второй?

— Конечно, дорогая! Он твой по праву. И я надеюсь, когда ты обретешь свою настоящую семью, твои родные простят и Моник, и меня за то, что мы так долго молчали!

Она поднимается, обнимает меня, и пошатываясь, идет к дверям, где Матис подхватывает ее под руку.

А мы остаемся на кухне. И никто из нас не решается сказать первое слово.

Я всё еще не могу поверить в то, что рассказала Шантель. Неужели Изабель действительно дочь герцога Лефевра? Ах, как жаль, что она не дожила до этого дня! Хотя, возможно, она всё еще жива, просто находится сейчас в другом времени — в том, из которого сюда попала я. И быть может, она чувствует в этот момент наше волнение.

И кто знает, не поменяйся мы с ней местами, отрылась ли бы вообще эта старая тайна?

— Значит, всё это не случайно, Белла! — почти шепотом говорит бабушка. — И когда я пыталась отговорить тебя от поездки в Париж, я лишь вредила тебе.

— Конечно, не случайно! — Клодет трясет седой головой. — Неужели ты могла подумать, что я говорила всё это просто так? Что однажды наша Белла станет настоящей герцогиней. Вы все не верили мне, а ведь я оказалась права.

А я бросаюсь перед бабушкой на колени.

— С чего ты взяла, что хоть чем-то мне вредила? И кем бы я ни была на самом деле, запомни, что ты всегда была и есть моя любимая бабушка! И я никогда тебя не оставлю!

— Вот еще! — вдруг сердито говорит она. — Теперь ты точно должна ехать в Париж! Теперь ты приедешь туда не самозванкой! А мы с Клодет останемся в Арле. Теперь у нас есть деньги, так что тебе не нужно о нас беспокоиться. А о тебе позаботится твой муж.

И она переводит взгляд на де Сореля. И тот с готовностью кивает.

— Разумеется, мадам!

Он тоже сейчас не похож на самого себя. На удивление молчалив и сдержан. И мне трудно представить, какие мысли крутятся сейчас в его голове. Что почувствовал он, когда понял, что его еще час назад казавшийся таким безумным брак вовсе не является мезальянсом?