Вязаное счастье попаданки

Глава 23. Я — вязальщица!

На следующий день рисунки начинают получаться у меня уже куда лучше. Я уже держу под рукой черновик, которого касаюсь кончиком пера после того, как макаю его в чернильницу. Это позволяет избежать клякс.

Когда я пользовалась привычными шариковыми или гелевыми ручками, я не особо задумывалась о том, как писали когда-то птичьими перьями. И была уверена, что это ужасно неудобно, зато эту писчую принадлежность можно легко найти в любом курятнике.

Но оказывается, что это не так. Во-первых, куриные перья для письма не очень подходят. Нужны именно гусиные, на крайний случай — вороньи или индюшиные. И выдернув перо из крыла птицы, ты отнюдь не получишь сразу пригодный к использованию инструмент. Оно должно просохнуть и затвердеть. А потом его нужно очистить от сердцевины и внешней оболочки и сделать ровный надрез, по которому и будут стекать чернила. И наконец, нужно срезать кончик пера острым ножиком так, чтобы надрез оказался прямо посредине острой части. А потом в идеале еще и закалить этот кончик в горячем песке.

Словом, процесс подготовки перьев оказывается столь сложным, что я прихожу к однозначному выводу — их лучше покупать, чем делать самой.

Работа в мастерской начинается ранним утром и заканчивается ближе к вечеру. В первый день мое появление здесь вызвало недовольство некоторых мастеров, но уже на следующий день они воспринимают мой приход почти спокойно. Я стараюсь тихонько сидеть за столом и никому не мешать.

А еще я украдкой наблюдаю за их работой. Некоторые из них вяжут чулки с поразительной скоростью — спицы так и летают в их руках. Мне это кажется почти что волшебством — в первый день я провела целый час, неотрывно наблюдая за работой одного такого мастера. Он ни разу не ошибся и не отвлекся, и выходившее из-под его рук вязаное полотно было красивым и ровным.

Теперь я понимаю, что мое мастерство слишком далеко от идеала. И что вздумай они всё-таки принять меня в гильдию, они взяли бы меня только на роль подмастерья, а то и ученика.

Но зато я знаю много новых узоров и для вязания крючком, и для вязания спицами. И я люблю придумывать новые. Но ни месье Мерлена, ни его мастеров это совсем не интересует. Они консерваторы, и всё новое просто не хотят воспринимать.

Хотя когда я, разобравшись со старыми рисунками, перенесла их на новую бумагу и предложила главе гильдии добавить к рисункам и кое-что из того, что знала сама, он не отказался.

Возвращаясь домой из мастерской, я принимаюсь уже за другую работу и вяжу одежду для малышей. Я не могу упустить эту возможность. Пока месье Мерлен готов брать у меня такие вещи, нужно этим пользоваться.

По моему заказу бабушка прядет особо мягкую нить из самого чистого пуха. За каждый вечер я стараюсь что-то связать — чепчик, теплую кофточку, пинетки. Это вполне привычные для этого времени вещи. Но потом не удерживаюсь и всё-таки вяжу то, что здесь еще вряд ли кто-то видел — очень красивый комбинезончик. Он еще лучше смотрелся бы, если бы был связан из цветных нитей. Но даже в таком простом варианте он мне нравится. А уж какой он теплый и удобный!

Но мастера гильдии оказываются не способны оценить этот шедевр. Правда, месье Мерлен соглашается показать связанные мною вещицы одной из своих покупательниц, у хозяйки которой как раз недавно родился ребенок. Но он полон сомнений, а с таким настроем он вряд ли сможет их продать.

К счастью, эта покупательница приходит именно тогда, когда в мастерской нахожусь и я сама. Она забирает чулки, которые заказывал ее хозяин. А месье Мерлен предлагает ей посмотреть еще и одежду для малыша — правда, только чепчик, кофточку и пинетки. Кажется, они приходятся ей по нраву, но поскольку она всего лишь служанка, решение принимать будет не она, а хозяйка.

Месье Мерлен охотно разрешает ей сносить товар домой на показ и примерку. Про комбинезон он словно забывает. И вот тогда-то я и решаю вмешаться.

— А может быть, сударыня, вы покажете хозяйке еще и это? — я подскакиваю к ней с комбинезоном в руках и коротко рассказываю ей о том, чем он удобен.

Она слушает внимательно, улыбается, кивает и, конечно, берет с собой и этот товар. Но когда она уходит, месье Мерлен указывает мне на мое место.

— В следующий раз не вздумайте подходить к покупателям, мадемуазель Камю! — строго говорит он под одобрительные кивки других мастеров. — Это не ваше дело! И неужели вы думаете, что ваша болтовня поможет вам продать то, что никому не нужно?

В рекламе он явно не силен. Но спорить с ним бесполезно, и я возвращаюсь к рисункам.

А на следующий день эта покупательница приносит за товар деньги. И говорит, что особенно хозяйке понравился именно комбинезон.

В конце рабочего дня месье Мерлен передает мне вырученные за детские вещи деньги, оставив себе положенный процент. При этом он хмур и не слишком доволен. Мне кажется, куда больше он обрадовался бы, если бы связанные мною вещи так никто бы и не купил.

Понять это мне сложно. Он привык к традиционному ведению дела, и любое отклонение воспринимает как личное оскорбление. И при этом он не понимает или не хочет понимать того, что дело, которое он возглавляет, совсем не развивается. Они давно могли бы расширить гильдию и зарабатывать куда больше. Но они боятся что-то менять.

К концу недели я доделываю порученную мне работу — переношу на хорошую бумагу все старые рисунки и добавляю к ним несколько своих. Составляю отдельный список с расшифровкой использованных в схемах символов. Просушиваю все листы и аккуратно складываю их в кожаную папку.

Я вижу, что месье Мерлен доволен, но всё-таки он скупится на похвалу. Просто кивает и отдает мне деньги. Денег оказывается меньше, чем я ожидала — даже если учесть несколько испорченных листов бумаги. Впрочем, тут я виновата сама — я изначально не оговорила цену. Но я еще надеюсь, что эта неделя работы в мастерской позволит мне сделать шаг в сторону членства в гильдии.

Но я ошибаюсь и в этом.

— Нет, мадемуазель, — качает головой месье Мерлен, когда я спрашиваю его, могу ли я принести на следующей неделе новые детские вещи.

— Но почему? — удивляюсь я. — Вы же видели — их охотно купили!

— Это не имеет никакого значения, мадемуазель, — вздыхает он. — В нашей гильдии всегда работали только мужчины, и мы не намерены нарушать традицию. Вязание — не женское ремесло. И никто из наших мастеров не готов пустить вас на нашу территорию. И я надеюсь, вы понимаете, что продавать связанные вами вещи на рынке, не будучи членом гильдии, вы тоже не можете.

— Но это жестоко, месье! — шепчу я.

— Займитесь чем-то другим, мадемуазель, — он всё-таки отводит взгляд.

Я выхожу из мастерской и медленно иду по улице Вязальщиков, уже не сдерживая слёз.