Тропою волков

Глава 8. Возвращение домой

Жива сидела возле озера, на мягком песке и кидала в воду плоские, обточенные волнами камешки - плюх-плюх-шлеп! И сама себя таким же камешком ощущала. Р-р-раз! Кинула судьбинушка в горе-озеро - и нету брата, старшенького, любимого. Разорвали неведомые твари, искалечили, пока стадо деревенское пытался отстоять. Подоспевшие мужики спасти-то спасли, да, видно, ядовитые клыки у животин оказались. Сгорел Любимушка, братец милый, за три дня, от жестокой лихорадки.

Два - полетел в прозрачную воду еще камешек. Полетела Живушка в горе-озеро еще раз - пропал жених, пригожий, ласковый Соколик, да прямо перед свадебным пиром. Сгинул, как не было его, вместе с белым, точно снег, конем. Кричи -не кричи, не отзовется, не поднимет сильными руками в расшитое седло, к груди не прижмет, как бывало - крепко-крепко - а не больно, вовсе. И пальчики нежные целовать больше некому.

Три - и нету больше тетушки Ветлы, с детства знакомой, роднее родной. Ни пирожков ее, мягких, как мамины руки, ни голоса ласкового. Больше за плечи не обнимет, доброго совета не даст, как прежде. К тетушке все деревенские девчонки бегали, сердечные тайны ей поверяли, да такие, что родная мать за хворостину схватится, коли узнает. И на всех хватало ей большого сердца, теплого слова...

Если такие беды припомнить, то последняя не самой горькой покажется - как саму Живу в мешок душный сунули, да прочь унесли, в лес. Слышала она разговоры разбойников - трое крепышей позабавиться хотели с красивой полонянкой, а рыжий на них змеей шипел. Мол, попортят красу такую, кто хорошую цену потом даст? Примолкли, вроде.

А на привале, когда из мешка вытряхнули, да напоили - начала девушка оглядываться, потихоньку. Солнце садилось уже, темнело в чаще. Рыжий отошел куда-то, стеречь, строго-настрого, велел. Двое в ножички играть начали, точно дети малые - даром, что почти с медведя ростом, оба. А третий - Щеглом его кликали - самый молодой, видно, - подле нее уселся, любоваться стал.

Она ему и шепнула, мол, в кустики ей надо, мочи нету! Пожалел разбойник, знать - не такой черствый душою оказался, как братишки названые. Отвел в кусты, пока старшие не заметили. Там она слезно упросила веревку с рученек белых снять - а как же она, связанная-то, свои дела управит? Он веревку распустил, она, вроде, подол задирать, а сама - шмыг в кусты. И бегом пустилась.

Бегала Живушка хорошо - еще в детстве за ней друзья-мальчишки деревенские, угнаться не могли. А уж по лесу, да впотьмах, попробуй-ка, найди! И то хорошо - лес осенний, да сухой, землю листья и иголки выстилают, следов не разглядеть. Долго она за деревья хоронилась, да слушала, как разбойники ее всюду ищут, ругаются зло - больше на бестолкового Щегла. А там и вовсе стемнело в чаще. Голоса все дальше уходить стали.

Да только и Жива притомилась, ноженьки задрожали. Сама не заметила, как забрела на болото, сыростью, да гнильем пахнуло. А там уже и назад поворачивать страшно стало, куда ногу ни ставь - везде топко. Пришлось палку найти, да дорогу нащупывать, где тверже. Хорошо - в трясине деревьев мало - больше кусты, да кочки, не то, что в самом лесу.

А луна в ту ночь яркая-яркая была, болото как ясным днем видно. А потом, впереди, будто живые огоньки замаячили. Не костры ли там разожгли добрые люди? Сейчас бы к лесорубам выйти, или охотникам, в лесу заночевавшим. Про то, что и давешние разбойники могут быть - беглянке и думать не хотелось.

Ох, и натерпелась она страху, той ноченькой. Плакали рядом, в топи, детишки малые, тоскливо выла собака, тоненько, жалобно, ржал жеребенок. Невидимая корова пару раз взмыкнула, будто недоена, с вечера. Жива только палкой вперед тыкала, в черное месиво, да шла-ковыляла, вперед, к огонькам. Глаза уже от усталости слипались, головушка на грудь клонилась.

Раз приблазнилось - домик бревенчатый впереди стоит, окошки-огоньки светятся, и дверь нараспашку. Заходи, мол, девица, заходи, милая, есть чем попотчевать! Она уже и бежать хотела - нога в кустах запуталась. Ударилась коленом об острый камешек - слезы из глаз так и брызнули. А проморгалась - глядь - нет никакого домика. Только дымка белесая над черной водой крутится.

Сразу дрему смертную как рукой сняло, да и нога ушибленная разболелась, хоть сама волком вой. Одно хорошо - не до сна ей стало. А потом тропинка закончилась, тычь - не тычь палкой, везде глубоко, дна не нащупать. Села Живушка на землю, где пошире и посуше, решила до утра переждать. А там, вдруг и тропа найдется. Вот только страшнее и страшнее ей делалось.

Шептались вокруг голоса невидимого народца, чьи-то глаза, круглые, точно плошки, из-под затонувших коряг выглядывали. А потом коснулась шеи холодная рука. И чудище здоровенное прямо перед ней на кочку шлепнулось, лапами страшными зашевелило. Тут уже не выдержала Живушка - закричала, что было моченьки, пока горло не сорвала. Тогда-то, видно, и услышал он, ее зубастый защитник, на помощь пришел...

Две седьмицы минуло, с той страшной ночи. Живушка бродила по незнакомому лесу, собирала ягоды, и дикие маленькие яблочки, иногда находила на деревьях беличьи кладовые, полные сладких орехов. Спасибо всем пресветлым богам - дни стояли по-летнему теплые. А ночами она спала под старой раскидистой елью-шатром.

Серый спаситель грел ее своим могучим телом, отгонял страшные тени и дурные сны. Когда она купалась в прохладном чистом озерце, он сидел рядом, на песчаном бережку, глядел по сторонам и, время от времени, широко зевал, показывая ряды острых белых зубов. Ничего-то рядом с ним Жива не боялась.

Накупавшись всласть, она сушилась на песке, прижимаясь к могучему плечу. Ей нравилось перебирать густую шелковую шубу, запускать в нее пальцы. На солнце видно было - шерсть не совсем и серая, отливает бурым, точно медвежья шкура. Но звала она волка все равно - Серый. Он даже привык, вроде бы.

Только домой очень хотелось, обнять матушку, почувствовать, как гладят голову родные руки. Сестренок любимых увидеть. Вот только путь назад лежал через ту же страшную топь. Попробовала, было, Жива сунуться туда, днем - Серый не дал. За краешек платья зубами прихватил, рыкнул строго - куда, мол, еще собралась, неуемная?

Сейчас косматый заботушка ушел, видно, на охоту, или еще по каким своим волчьим делам. И девушка решилась. На большой лист лопуха высыпала пригоршню ягод, несколько сладких яблочек и орешков. Положила приношение к самому краю болота, поклонилась низко, до земли: - Топь-матушка, не серчай! И не губи непутевую... домой мне надо, к родным! Пропусти уж, дозволь!

Она не раз видела, как Серый притаскивал к болоту то тушки зайцев и уток, то крупную щуку. То ли благодарил страшную топь, то ли задабривал. Значит, и ей можно испытать судьбу. Угощение, по правде, скудное вышло - но уж что есть, то есть.

Черное страшное болото не обиделось на Живушку за скромный гостинец. Днем хорошо стали видны твердые кочки и тропки. Прощупывая топь заранее найденной крепкой палкой, девушка осторожно шагала вперед. Жужжали над ухом слепни и злющие голодные комары, в груди давило от болотного смрада. Жгучий пот заливал глаза, растрепавшиеся волосы мешали видеть.

Приходилось, то и дело, встряхивать головой - выпускать палку из рук, даже ненадолго Живушка боялась. Но зато никакие голоса не раздавались из черной страшной воды. Ни воя, ни плача. Видно, днем мертвые крепко спали под густой темной вязью, ожидая своего часа. Наконец усталые ноги добрались до твердой, усыпанной сухими иголками, земли.

Живушка мешком упала на нее, прислонилась спиной к широкому сосновому стволу. Утерла пот со лба. Прередохнуть чуток, и домой, к матушке! Путь до родного села показался - короче некуда. Жива вбежала на знакомый пригорок; сейчас с него она увидит родные крыши и дымки над ними. Услышит голоса людей, песий лай...

Тишина стояла над Хорошейкой. Чужая, страшная, звенящая. Не веря глазам Живушка подалась вперед. Никак, болото, все же, прогневалось. И, на самом деле, бродит сейчас глупая девчонка по спутанным тропкам, да видит морок дурной! Или прикорнула под старой сосной, возле теплого волчьего бока, и сон ее мучает, страшный, недобрый.

Не чуя ног бежала она вниз, с пригорка. Бежала и молилась пресветлым богам-заступникам. А слезы так и умывали чумазые щеки, и сердечко болело, точно кто острой иглой проткнул. Все ближе становилась родная деревня. Да она ли это?

Ничем не напоминала Хорошейка себя, прежнюю. От бревенчатых домов остались горелые печища; теплый ветер разносил тошнотно-сладкий запах смерти. И жужжание мух. Сотен тысяч - жирных, черных, гадких. Мухи пировали вовсю. Мертвых тел было не видать под живыми гудящими коврами.

Даже появление живого человека не нарушило этот страшный пир. Над головой протяжно свистнула какая-то большая хищная птица. Потом описала плавный круг и начала спускаться ниже, желая присоединиться к зловещему торжищу. Жива медленно опустилась на запорошенную пеплом, выжженную траву и плечи затряслись...