Тропою волков

Глава 27. Страшный улов

Черный пес лежал на плетеной соломенной подстилке, возле глиняной печки, и смотрел в огонь. Пламя отливало яркой зеленью - от пропитавшей дрова крепкой морской соли. Беспокойные волны то и дело выбрасывали на каменистый берег стволы деревьев в лохмотьях осклизлой коры, сломанные ветки, а то и обломки погибших в буре кораблей.

Этим добром эвки и топили свои кривобокие, слепленные из бурой глины печки. Тепла они давали немного, но неприхотливому чаячьему народу хватало его с лихвой. Привычные к лишениям, эвки умело использовали все, чем их одаривало суровое море, даже рыбьи потроха и кости не выбрасывались понапрасну. Их высушивали, тщательно перетирали в муку и смешивали с клейкими водорослями.

В голодное время из такой муки пекли зеленоватые горькие лепешки и варили похлебку. Мяса люди-чайки не признавали - да и откуда ему тут взяться, посреди моря. Разве что птицу камнем подбить, но этого клювоносый народ никогда бы не допустил. Скорее сварили бы в котле того, кто решится на подобное святотатство.

Брыська облизнул горячий сухой нос и вздохнул. Три седьмицы минуло с того дня, как он схватился с неведомой тварью, едва не утащившей под воду маленького Экиля. Яд морского гада оказался хуже гадючьего. Первые дни черный пес корчился от выворачивающей нутро боли, выкашливая черные сгустки и с трудом проталкивал воздух в распухшее горло.

Воду ему вливали в пасть почти силой, вместе с лечебными отварами, но почти все тут же выходило обратно. В эти дни весчанка почти не отходила от него, сидела рядом, гладила по голове и ласково лепетала что-то, на своем языке. Смачивала прохладной водой воспаленный нос, горящие от жара уши. Тихонько напевала незнакомые песни-колыбельные.

Две старухи-эвки то и дело подходили к больному с очередной порцией снадобья, тормошили, ощупывали, не давая погрузиться в дурнотную вязкую дрему. На третьи сутки начался бред. Брыська видел себя то на палубе корабля, где у окруживших его людей вместо голов извивались липкие пульсирующие отростки, то в лесу, возле костра, рядом с мертвыми Воданом и Сагиром.

Растекающиеся из-под их тел алые лужи ширились, росли, подбираясь к онемевшим от ужаса лапам. А над головой метались скелеты чаек, хрипло крича что-то угрожающее, недоброе. Пылал ядовитый зеленый огонь, безжалостно пожирая тело, земля внизу расползалась скользкими толстыми червями. Брыська падал в шевелящуюся живую темноту, а откуда-то сверху надрывно кричала весчанка Ишка. И голос ее походил на плач той девчонки-эвки, едва не потерявшей брата.

- Бры-ы-ыська-а-а... ай-ай-ай! Лезай, лезай, Брыська... идут! Они, идут! "Кто идет, кто такие они?" - хотелось спросить, но бредовые видения рассыпались грязным песком. Чтобы уже через минуту-другую вернуться снова. Ему хотелось умереть поскорее, лишь бы прекратились жуткие видения и терзающая тело боль. А еще - сжигающая горло жажда, которую не могли утолить горькие травяные отвары.

Но все проходит, рано или поздно. И злая немочь постепенно начала отпускать измученное тело. Силы медленно, но возвращались, а с ними и аппетит. Брыська покорно глотал рыбную похлебку и травяные взвары, понемногу вставал на ослабевшие лапы и, раскачиваясь, бродил по крошечной хижине. Ишка крутилась рядом, готовая чуть что подпереть, или подхватить, если хворый товарищ надумает упасть.

Он беззлобно ворчал, отгоняя назойливую няньку, но куда там! Девчонка даже раздобыла у гостеприимных хозяев костяной гребешок и тщательно вычесывала из жесткой шерсти свалявшиеся колтуны. Брыська уже всерьез подумывал укусить ее разок-другой, чтобы научилась отличать волка-оборотня от домашнего песика.

Менять звериную испостась он пока не решался - волчья кровь куда быстрее изгоняла из тела едкую отраву. Так, когда-то давно, объяснял ему Водан, ловко обрабатывая воспаленные, гноящиеся раны на шкуре, полученные в очередной драке. Будь он здесь, и яд морского гада сумел бы излечить куда быстрее здешних знахарок.

Брыська все сильнее тосковал по беловолосому товарищу. Жив ли он сейчас, сумел сбежать с проклятого судна? Или ходит, вместе со светлоглазым тугором, на страшном корабле, по мертвым, неведомым никому морям? Черный пес уронил голову на лапы и прикрыл глаза, чтобы не видеть гадкого зеленого огня, так не похожего на привычное оранжевое пламя. Еще немного, и заскулит, точно побитый щенок.

В узенькое окошко, затянутое пленкой-пузырем, с разгону ударилась толстая белая чайка. С криком отлетела назад, и тут же повторила попытку. Брыська насторожился. За короткое время, которое они с весчанкой провели среди пернатого племени, он успел понять - морские птицы охраняют двуногих братьев не хуже верных собак. И заранее предупреждают о незваных гостях, либо приближающейся опасности.

Тряхнув головой, чтобы прогнать навалившуюся было дрему, он поднялся с соломенной подстилки и подошел к двери хижины. Снаружи раздавались тревожные голоса, но особого страха в них не слышалось, во всяком случае, пока. Толкнув дверь мордой, он вышел и огляделся по сторонам.

Картина казалась привычной - бегали вокруг хижин босоногие чумазые детишки в коротких рубашонках, девушки и женщины постарше готовили еду на кострах; пахло вареной рыбой, тиной, морской солью. У кромки берега несколько почтенных, убеленных сединой мужей о чем-то громко спорили на своем клекочущем наречии.

Рядом, на мокром песке, темнело что-то крупное, опутанное крепкой сетью. Ни дать, ни взять - выловили из морской пучины добычу, да такую, что сразу и не смекнешь, что с ней делать. То ли выпотрошить, да пустить в котел, на похлебку, то ли выбросить, от беды подальше, обратно в воду.

Брыська покосился на весчанку. Та хлопотала у огня, помогая готовить немудреную пищу, и не видела, как хворый предмет ее забот выскользнул из хижины. Вот и чудно! Пока девчонка не успела заметить беглеца и с причитаниями завести его обратно в дом, он спустился вниз, к берегу. Эвки, увидев черного пса, степенно кивнули ему. С того дня, как он бросился спасать попавшего в беду мальчишку, отношение к оборотню поменялось. Люди-чайки всячески давали понять, что отныне он в их племени - уважаемый гость.

С удовольствием ощущая, как от движения возвращаются силы и крепнет тело, Брыська подошел ближе и взглянул на добычу людей-чаек. К горлу тут же подкатила тошнота. Спутанный прочной сетью, на песке слабо шевелился распухший, белый как рыбье брюхо мужчина. Слепые гноящиеся глаза не мигая смотрели в небо, вздутый живот колыхался, точно в нем копошилось нечто живое, готовое вот-вот извергнуться наружу.

Лицо отекло настолько сильно, что в нем с трудом угадывались человеческие черты. Нелепым ярким клоком выделялись на нем остатки мочалистой рыжей бороды. Брыська молча смотрел на то, что осталось от осанистого, самоуверенного капитана "Болтуньи" и кровь холодела от страха. Неужели, скоро на берег выбросит другое тело, такое же нелепо раздутое, точно бурдюк с сывороткой. И будут у этого второго тела длинные волосы, белые, как первый снег...

Эвки яростно спорили, указывая пальцами то на полуживое тело, то в воду. Даже не зная слов, Брыська понял - мужи-чайки, боясь настигшего "улов" проклятия, хотят выбросить его назад, вместе с сетью. Другие, помоложе, упрямились, косились в сторону ярко пылающих костров. То ли хотели попробовать помочь бедолаге, угодившему в их сети, то ли, наоборот, требовали предать его честному огню.

Перепалку прервали крылатые собратья. Сразу десяток крупных птиц пернатым дождем осыпался на песок, перед людьми. Чайки широко разевали клювы и жалобно кричали, точно жалуясь на что-то. Или предупреждая.

Спокойное до этого море вдруг плеснуло горько-соленой волной, окатив стоящих на берегу. В тот же миг тело рыжебородого капитана дернулось в последний раз и затихло. Чтобы через минуту взорваться алым фонтаном из ошметков плоти и внутренностей, разлетевшихся по прибрежному песку...