Тропою волков

Глава 7. Живая среди мертвых

Крупные мотыльки беззвучно кружились над залитой холодным серебристым светом поляной. Луна этой ночью казалась особенно яркой, круглой, точно око диковинного небесного зверя. Издалека, приносимый прохладным ветерком, доносился легкий шепоток; точно густые травы вели свои, девичьи беседы с древесной листвой. Бархатисто ворковала в ветвях ивы ночная горлица; тянули протяжные песни сверчки.

Со стороны болота все громче, отчетливее, слышался протяжный вой - собачий, волчий - не разобрать. Постепенно в него вплетались звуки плача - горестного, безнадежного, тоскливые стоны умирающего человека, протяжные вздохи крупного, тяжелого зверя. То и дело, над черной водой поднимались сияющие переливчатые огоньки, манящие случайного путника обманчивым теплом. С приходом ночи Мертвый Глаз оживал. И горе тому, кто оказывался в эти часы рядом с колдовской топью...

Чуж дремал в своем логове, под старой, разлапистой елью. Толстый слой старой хвои устилал землю, и лучшей постели трудно было пожелать. Во сне он видел давно покойную мать и братишек: смешных серых колобков, резвящихся на мягкой травке. У него, единственного из всех, шерсть отливала бурым. А лоб и лапы казались крупнее.

Волчонком он не больно-то думал о том, как выглядит рядом с другими. Мать, особо не мудря, называла его просто: Ырм, только этим и отличая от других своих детишек. Отца своего он ни разу не видал; но не удивлялся. Последняя облава многих волчиц оставила без кормильцев и защитников, а волчат - без отцов.

Подрастая, Ырм становился крупнее, сильнее других, запросто валял по траве более старших собратьев, вызывая в них зависть и даже страх. А шкура все больше отливала бурым, напоминая медвежью, густой гривой топорщилась на шее и плечах. Тогда-то, от старых волков, он узнал, что его гордая красавица мать, за которую частенько дрались лучшие охотники стаи, однажды сошлась с лютым врагом.

Большой лохматый кобель, неизвестно за какие дела изгнанный людьми со двора, горевал недолго. Теплая шуба не дала замерзнуть, сильные лапы - остаться без добычи. Попробовавшие сунуться к нему молодые волки еле унесли ноги от страшных клыков. Матерый кобель, в прошлом, нередко ходил с хозяевами : "по шубу" и хорошо знал, как нужно поступать, когда окружают зубастые враги.

Пса оставили в покое - благо, и он на пути большой стаи старался не вставать, почем зря. Жил, потихоньку, на самой окраине леса, добывал зайцев и глухарей, а то и зверя покрупнее, вроде подросшего олененка. Пока одной, сырой и зябкой, весной, не наткнулся на провалившуюся под лед волчицу.

Израненные лапы соскальзывали с края полыньи, набрякшая шуба тянула вниз, в стылую воду. Кобель, долго не думая, соскочил с обрвистого берега, проломив подтаявший лед своим весом. Крошил его мощной грудью, могучими лапами, пока не проложил дорожку от полыньи. Волчица спаслась, а вскоре, в ее логове появилось четыре пищащих комочка. И только у одного шкурка со временем начала отливать бурым...

Жалобный тоненький крик прогнал сладкую дрему, заставил насторожить уши. Не сразу Чуж понял, что принудило его покинуть уютное логово и поспешить в сторону Мертвого Глаза. Уже на бегу он сообразил: никогда страшная топь еще не издавала таких криков - все голоса, доносившиеся с болота, принадлежали мертвым. А ЭТОТ был живым.

Там, среди беспокойных душ и загадочных огней, кричал и просил помощи человек. И что-то, глубоко внутри - может быть, доставшееся от неведомого отца, много лет жившего бок о бок с людьми - заставляло спешить изо всех сил. Липкая вязь чавкала под мощными лапами, огоньки кружили перед мордой, слепили глаза. Из-под кочек внимательно смотрели горящие глаза цергов - мелких лохматых созданий, круглый год живущих в глубине болота.

Чуж никогда не приближался к Мертвому Глазу ночами - таков был здешний закон. День - дневным обитателям - ночь для тех, кого вскормила темнота. Он ждал, что скользкая тропа вот-вот растворится под лапами и разгневанные духи топи утащат его в черную ледяную глубину. И уже на следующую ночь хор голосов пополнится еще одним.

Но болото не стало губить невежливого волка - может, из-за тех приношений, которые он оставлял на самом краю, после каждой удачной охоты? Человек снова закричал; теперь голос звучал устало, хрипло. Но совсем рядом. И это явно была самка. Зачем же ее, неумную, понесло на болото, посреди ночи? Чуж напружинил лапы и перескочил на самую крупную кочку. Начиналось опасное место, полное глубоких бочагов и торчащих из воды сухих коряг. Прыжок, еще один...

Она сидела, скорчившись, в пахучих зарослях багульника. И уже не кричала - видно, силенок совсем не осталось. Только сипела и поскуливала, пытаясь забиться еще глубже, в кусты. Напротив, на заросшей бурым мхом кочке, застыл неподвижно крупный черный пунь - водяной паук. Видно, никак не мог решить, стоит ли ему бояться источника непривычных звуков. Люди в эту часть болота забредали редко.

Две полупрозрачные фигурки с длинными белыми волосами хихикали и шептались, поглаживали перепуганную дуреху по голове. Этих хохотушек - Заманниц- волк знал хорошо; их стараниями реки, озерца, а то и просто небольшие лесные ручьи частенько обзаводились новыми жильцами. Не они ли заманили сюда несчастную гостью? Перескочив на островок суши, перед плачущей от страха болотной гостьей, волк оскалил зубы. Заманницы предостережению вняли, и тут же растворились в стылом воздухе.

Чуж повернулся к самке, как раз вовремя, чтобы не дать ей с перепугу сигануть прямо в топь. Пришлось хватать дуреху за что попало и тащить назад. Она слабо повизгивала, пыталась даже кусаться. Прижатая мощной лапой, трепыхалась, точно выброшенная на сушу рыбешка. Наконец, стихла, глядя перепуганными глазищами. Залопотала чего-то, на своем языке.

Чуж отвернулся и широко зевнул. Жест оказался убедительным. Глупышка утихла, дала перекинуть себя за спину, как кидают убитого на охоте оленя. Тонкие пальцы цеплялись за шерсть; спасенная все время пищала и хныкала, старалась ухватиться покрепче. Каждый раз, перед прыжком на очередную кочку, Чуж пригибался и выжидал. Она быстро сообразила: прижималась плотнее, к шее, чтобы не свалиться, ненароком.

Когда топь, наконец, осталась позади, волк с облегчением стряхнул самку на траву, мысленно поблагодарил Мертвый Глаз и снова широко зевнул. Теперь уже непритворно - хотелось поскорее добраться до выстланной мягкой хвоей постели, свернуться тугим клубком. Не сразу он понял, что спасенная хромает следом, пытаясь уцепиться за пышный хвост и жалобно пищит.

"Иди вон! - попытался сказать он ей, для наглядности сморщив нос. - Вытащить я тебя вытащил, а теперь хочу спать!" То ли самка не понимала, то ли не хотела понимать - но от хвоста так и не отцепилась. Пришлось развернуться всем телом и легонько рыкнуть. Настырная клещица упала в траву, но тут же вскочила. Хныкнула, наступив, видно, на больную ногу. И... бросилась, прильнула к могучей шее. Что-то опять залопотала, затрещала сорокой.

Чуж вдруг вспомнил рассказ матери: вытащив из воды озябшую волчицу, с израненными об лед лапами, кобель не оставил ее одну. Помог найти пещерку, рядом с берегом, потом носил ей пойманных зайцев, пока она не смогла снова охотиться сама.

***

Спасенная крепко спала в теплом логове, свернувшись клубком. Мохнатый волчий бок грел ее со спины, раскидистые ветви закрывали от солнца. Чуж дремал рядом, время от времени, поглядывая на мерно вздымающуюся округлую грудь. И вдыхал чужой, тревожный, но чем-то привлекательный запах человека. А снаружи вступал в свои права погожий осенний день...