Тропою волков

Глава 4. Невеста

- Ой, не ходь ты замуж, дева, милая - Ой, как ждет судьбинушка постылая...

Звонкие девчоночьи голоса переплетались между собой, рождая рвущую сердце плачельную песнь. Громче всех было слыхать черноокую красавицу Рябинку - никто из подруженек не мог ее перепеть на посиделках. А тем вечером и повод был особый. Выходила вскорости замуж одна из девчонок. Потому-то, и песни звучали горестные, рвущие душу: так полагалось провожать беспечную девичью жизнь, под отчим кровом.

- А коли муже буде твой сердитенький - Да буде ходить ты в слезах, да битенька...

На самом деле, жених был славный, видный - не последний парень на всю Хорошейку. И статный, и пригожий - да и нравом отличался добродушным. Справный охотник - он частенько баловал деревенскую малышню орехами, добытыми из беличьик кладовых, мастерил игрушки из деревянных чурочек и рыбьих пузырей. Детишки липли к нему, как к меду, не слезали с рук. Самые маленькие, завидев его, бежали навстречу, тянули ручонки: - Кося, катай! Катай!

Соколик никому не отказывал - подкидывал радостно визжащую мелюзгу над головой, сажал на широкие плечи. Девчонки восхищенно шептались - будет такой добрым отцом и справным мужем. Матери привечали ласково - в каждой избе ему находилось место - редкая семья втайне не мечтала бы отдать дочку за красавца Сокола, сына храброго Карася. Пять зим назад не кто иной, как Карась метнул копье, оборвавшее жизнь последнего волка, озоровавшего в здешних лесах. Тот год был славный - серая стая, промышлявшая по соседству с Хорошейкой, почти полностью погибла в осенней облаве. А тех, кто чудом спасся, добили лютые зимние морозы и безжалостный голод. Стая без вожака - что семья, без отца - вот и последние уцелевшие щенки не сумели пережить свою первую зиму.

Одно плохо - оказался тот год последним удачным для охотников и всей деревни. Не стало волков, и вздохнувшие было с облегчением жители Хорошейки столкнулись с новой напастью. Расплодившаяся, поначалу, в лесах дичь стала исчезать, будто заколдованная, вкусной рыбы в реках становилось, год от года, меньше. Будто мало было этого Хорошейкинцам - в хлевах и курятниках начали озоровать невиданные доселе твари

Никто толком и объяснить не мог, на что похожи - то ли лисы, то ли псы одичалые. Шерсть красная, в пятнах, хвосты у всех чернее ночи. Чернохвостые оказались умнее и нахальнее лис и диких собак - редко удавалось подстрелить хоть одну. Вдобавок к прочему, неведомые хищники и на людей нападать не брезговали; собак-сторожей рвали в клочья - только шкура летела. Ходили слухи, что не собаки это, вовсе, и не лисы - а оборотни, призванные разгневанными духами леса. Сурово мстил лесной хозяин за погубленных серых детей.

- Живушка-подруженька... счастливица ты наша! - Рябинка поправляла на красавице-невесте расшитую предсвадебную плачею, а сама так и норовила коснуться краешка рубахи, либо рукава. Известно же - ближе к невесте - ближе и к своему, женскому счастью. - Любишь его, своего Соколика? Скажи? - Скажи-скажи! - озорные подружки, забыв недавние слезные песни, подсели ближе, хихикая и переглядываясь. - А не люб, так нам отдай, мы пригреем!

- А жених-то, как хорош! Обнимет, к груди прижмет - сразу жарко станет! - И печки в дом не надо! - Обнимал, небось, уже, пока мамка не видела? Расскажи, Живушка? Жива опустила лукавые зеленые глаза, залилась краской. Потом задорно улыбнулась: - Расскажу, девоньки, все расскажу! Только чур - не завидовать после! Так вот, иду я, вечером вчерашним, от тетушки Ветлы, корзинку с яблоками несу. Корзинка-то, тяжеленькая - кого тетушка без яблок отпустит!

Девчонки согласно закивали. Ни у кого таких яблок, как у тетушки Ветлы, во всей деревне не росло - крупные, золотые, что солнце, слаще меда. И много их, каждую осень, рождалось - добрая тетушка любому гостю отсыпала полную корзину. За это ее в деревне любили и отдаривались, кто чем мог - вкусным салом, пирогами, мочеными грибами и ягодами. Тетушка была в годах и ходить по грибы-ягоды в лес далеко уже не могла, как по молодости.

- А дальше - дальше-то что? - Рябинка так и ерзала, тянула за расшитый рукавчик. Жива улыбнулась подруге: - Иду я, значит - корзинка руку оттянула. На траву ее поставила, думаю - дай-ка, передохну! Дом-то, тетушкин, не близко - на самом краю деревни! Гляжу - парень навстречу, чужой, ненашенский.

Худущий, волосы, что вороново крыло - а глаза недобрые. И пес рядом, облезлый, семенит, шерсть клоками, взгляд угрюмый - чисто волчий! И вблизи-то никого, чтобы на подмогу кликнуть. Ну, думаю - бросать надо корзинку, да бежать - а уж больно яблок жалко! Ну, как, если пса своего, страшного, натравит, куда мне от него? А он все ближе шагает, да улыбается, нехорошо так! И пес зубы кажет, вот-вот схватит за ноженьку. - Далеко ли путь держишь, красна девица? - спрашивает, сам глазищами так и шарит, будто куренка на забой оглядывает. Стало мне совсем нехорошо, взглядом ищу - может, палку какую подобрать успею, потолще? И тут... копыта простучали!

Девчонки затаили дыхание. Самые робкие спрятали лицо в ладони. Известно ведь - на ночь, да такие страхи - кто угодно забоится! - Гляжу - это же Беленыш, родимый! Встал между мной и чужаком тем, копытом роет, уши к голове прижал - не подходи, затопчет-зашибет! И мой Соколик в седле - лук любимый, можжевеловый, при нем, и нож охотничий, в полпяди; как сердечко-то застучало! Ой, девки - если бы и раньше замуж за него не соглашалась - в тот час на шею бы прыгнула! - призналась Живушка, под одобрительный смех подружек.

- А чужак-то что? Испужался Соколика твоего? Или коня больше! Бают ведь, белые кони на себе, в прежние времена, воинов солнечных на спине возили, любая нечисть их бежать должна! - наперебой гомонили девчонки. Всем сразу стало весело - известно ведь, чем страхи ночные гонят - звонким смехом, да доброй беседой! - А кто его, пришлого, знает... спрашивает мой любушка: "Ты чей, мол, добрый молодец? Издалече взялся? Не видел я тебя в наших краях..." Тот под ноги только сплюнул, пса за загривок взял, да и пошел себе. И вот диво - Соколик меня на седло сгреб, к себе прижал - повернулись мы, а чужака-то и нету! Пропал, вместе с псом своим, как и не было их. А тропинки там две всего... так и пропали, как сквозь землю.

Любый меня домой-то отвез, с седла снимать начал - а я ни в какую, пальцы от страха свело. Держусь, значит, за рукав-то его и реву, с перепугу. Так, он мне каждый пальчик и поцеловал. Сразу страх пропал, и слезки высохли! А потом и к устам прижался... хорошо, матушка не видела, она мне накануне грозилась: мол, до свадьбы увижу - хворостиной так отдеру, мало не будет! Еще и жениху твоему, бесстыжему, всыплю, как следует! Поскачет у меня, по всей избе, с напоротым задом! Девчонки хохотали уже в голос, утирали выступившие слезы. Все знали - мамка у Живы и правда, строга - не забалуешь! Такая и жениху рослому штаны спустит, не пощадит!

Прохладная осенняя ночь окутывала лес темным, бархатным покрывалом. Дневная хлопотливая жизнь засыпала, уступая место иным хозяевам. Мягко прошуршали в воздухе могучие крылья - крупная сова на лету скогтила зазевавшуюся мышь. Жалобный писк тут же оборвался. Сверкнули в кустах зеленые изумруды - дикий лесной кот, сторожко принюхиваясь, вышел на прогалину. Выпорхнула из небольшой каменистой пещерки стайка юрких летучих мышей.

Чуть подальше, возле круглого, точно блюдце, озерца, где в жаркие летние дни часто бегали купаться ребятишки, слышалось нетерпеливое ворчание и возня. Трещала разрываемая крепкими, острыми зубами плоть, хрустели кости. То и дело, стихийно вспыхивали драки за самый лучший кусок, но прекращались они так же быстро. Конь оказался крупный, хорошо упитанный - такого должно было хватить на всю стаю. Прохладный ночной ветерок разносил по берегу клочья белой, как снег, шерсти...