Тропою волков

Глава 10. Горькая память

Давний сон - дурной, тягостный - вернулся, чтобы снова мучить, заставлять нежное тело, под тонкой рубахой, покрываться липким потом. Горели избы, кричали и плакали, бабы, девки; мужики, кто с вилами, кто с луками и топорами, закрывали собой женок, толкали за спины. Ревели перепуганные детишки, цепляясь за мамок.

А между пылающими домами, на взмыленных конях, топтали родную землю страшные, лютые чужаки. Как на подбор - меднолицые, волосы, что крыло вороново - а глаза прозрачные, светлее зимнего льда. Глянет такой, что копьем пронзит, насквозь. Падали в обагренную, липкую от крови пыль, защитники Хорошейки, один за одним.

Кто секирой сражен, кто меткой каленой стрелой; а между окованными сталью, конскими копытами скалились, морщили черные носы давние враги деревни - рыжие волки. Без них бы туго пришлось вражинам: свирепо бросались на погубителей защитники-псы. Славилась Хорошейка храбрыми охотниками, а какой же охотник без верного четвероногого помощника?

Вот и выходило, что почти в каждом дворе обитало двое-трое, а где и больше, свирепых кобелей и сук. Такие за хозяина и с волком бы сцепились, только прикажи! Вот и шли в последний бой, вместе с людьми. Без жалости рвали клыками рыжих тварей, коней хватали за мощные копыта. Доставалось от страшных зубов и светлоглазым пришлецам. Но неравны были силы. Умирали рядом с любимыми хозяевами верные псы. Застилал родное, синее небо горький ядовитый дым, вился змеей...

Доброслава открыла глаза; подушка под щекой была мокрой от слез. В уютной теплой темноте опочивальни пахло не кровью, да гарью - свежим хлебом, сушеными яблоками и душистыми травами. Муж родной, любимый Олешек, посапывал рядом; в колыбельке, возле постели, сладко дремал крошечный сынишка. Хорошо было прижаться к теплому плечу, забыть дурной сон. Да не забывалось.

Стоило сомкнуть веки, вставало перед глазами, так ясно будто вчера случилось: страшные пришлецы на свирепых конях, объятая огнем, гибнущая Хорошейка, обмякшее тело родной матушки на руках. Потом жестокая рука, схватившая густую косу. Конская спина, поперек которой перекинули, точно мешок с зерном, зареванную Доброславу. Громкий плач перепуганных подружек, кому выпала такая же горькая участь.

Где они теперь, подруженьки, милые? Звенигорка, Синица, Лисонька... Щучке, едва-едва в поневу вскочившей, еще меньше свезло - бородатый чужак ее сразу на траву повалил, да рубаху задрал. Как уж она кричала - страх вспомнить! Натешился бородатый малый, да свернул ей шею, точно куренку - враз!

И закатились ясные глазки. Не петь ей больше задорных песен на посиделках, не смеяться звонко; и сватов веселых на пороге не ждать. А уж как вышивала Щучка: иные мастерицы и то головами качали. Златоручка, и только! Полный сундук приданого был, хоть к вечеру - замуж. Сгорел и дом, и сундук... а белые косточки ветер землей заносит.

Доброславу красота выручила; унесший ее, бьющуюся и плачущую, от матушкиного тела разбойник делиться добычей не пожелал. В первую же ночь, возле разведенного в лесной чаще костра, пригрозил разудалым дружкам: буде кто руку к девчонке протянет, без нее же и останется. Сам бить ее не бил, даже когда ненавистное лицо ему расцарапала, и за руку укусила, до крови. Только посмеивался, наматывая на кулак тугую смоляную косищу.

Позже, на большом торгу, в шумном Зелограде, приметил ее витязь, из княжеских. И так ему глянулась зеленоглазая красавица, что выкупил, не задумываясь, да в тот же день свободной сделал. А там и свадьбу сыграли. Ему-то она, уже мужу своему, и пожаловалась, что обманул великий князь: дань брать-то брал, с Хорошейки, а от беды не уберег.

Олешек, умница, призадумался, да отвел ее под княжеские ясные очи. Предстала Доброслава перед князем грозным. Еще седьмицы две назад оробела бы, а теперь только поклонилась низко, да в глаза ему заглянула, безо всякого страха. Выслушал князь - великий Вой Воич - горький девчоночий рассказ, молча. Только серые, что родниковая вода, глаза потемнели, нехорошим налились.

- Виноват я перед вами, тут мне сказать нечего, - молвил. - Враг поганый на нашу землю змеей просочился, людей моих, одного за другим, на тот свет отправляет. А теперь, видно, и за мирный народ взяться решил. Ничего, недолго ему тут хозяйничать, паршивому... Сказал, с руки обручье серебряное, с камнями зелеными, дивной красоты, снял, на руку Доброславке надел.

Никогда у нее такого не было, да только и не заметила она той красоты. Важнее было услышать, что нелюдям поганым, родную Хорошейку сгубившим, тоже скоро несладко придется. Переловят их княжеские люди, а потом, на площади городской, сотворят справедливый и страшный суд.

И она, Доброслава, будет там, чтобы наяву увидеть, как полетят с плеч вражьи головы, застынут навеки страшные ледяные глаза. Те, что до сих пор приходят ей в самых лютых снах. Каждый день она только об этом и молилась пресветлым богам. А еще - о том, чтобы у ее сына, дремавшего тогда под сердцем, не было таких же страшных глаз...