Тропою волков

Глава 25. Ватара и волки

Ох, и не любил Ватара волков! Еще когда мальцом неразумным под стол пешком ходил, и тогда на дух не выносил серых вражин. Волки его, Ватарушкина батюшку, заживо порвали; холодная тогда зима выдалась, брюхо от голода к спине липло. Муки в закромах осталось - в горсти собрать.

Последняя корова уже не молоком - водой синей доилась, горемычная. А детишек малых - полная изба; ревмя ревут - дай, батюшко, поесть! Вот и пошел Ватарушкин батько в лес, хоть какого зверя добыть, да сам добычей стал. Волков в ту пору много по лесам шастало, злых, худючих, голодных. Собак цепных рвали, по коровникам да курятникам промышляли, на людей не боялись нападать, и такое бывало. Знать, голод не тетка!

От батюшки потом копье, да топорик неразлучный нашли. Еще шкуры клочья, и изжеванный ошейник, от верного Пастуха, что с хозяином на охоту завсегда ходил. Справный был кобель, против самого медведя бы не заробел - да куда ему с целой стаей сладить! Сожрали подчистую, даже костей не сыскать. Ватарушка тогда у матери старшим остался, хлебнул лиха.

Шутка ли - пятеро братишек малых, и он - один добытчик! Последний кусок малым, бывало, отдаст, и с пустым брюхом на полати. А брюхо-то урчит, своего требует. А все волки, вражины проклятущие! Был бы жив батюшка... Как подрос Ватара, начал за соседом - бывалым охотником - след в след ходить. Научи, дядька, как след звериный читать, да копье метать!

Сосед - убеленный сединами, ворчливый Вахур - поначалу гнал настырного мальца, отмахивался. Потом попривык, стал с собой в лес брать, учить охотничей опасной премудрости. И все-то ладилось у них, пока прошлой зимой Вахур с печи своей замертво не упал. В одночасье отошел, дедушка. И то сказать, девятый десяток шел старику, а в лесу, да зимой, на лыжах, по свежему снегу, молодых обгонял!

Ватара малость погрустил-потосковал, да прибился к ватаге молодых удальцов, что на соболя, да куницу ходят. Быстро всему научился, бывалые охотники хвалили. В лесу работа иная - это не коровник от навоза чистить, под строгим матушкиным взором. И почетнее намного! А добытых соболей потом в Зелоград свозили, на ярмарку. Оттуда Ватара возвращался с гостинцами, сахарными петушками да пряниками, для младшеньких. Матушка гладила натруженной рукой по светлым вихрам, добытчиком называла.

Вот, так и кормился Ватара от леса и его даров, и всю семью кормил; да только обида, глубоко, как колючий шип, в сердце засела. На волков злючих, вместе с батюшкой детство у него отнявших. И как он рад был, когда пропали из окрестных лесов серые недруги. Просто исчезли, будто и не было их, вовсе. Так им, негодным, и надо!

Больше добычи нынче будет, оленей, быстрых косуль да кабанов. Вот только иначе вышло: не стало волков, и расплодившиеся, было, олени тоже изчезли из окрестных лесов. Будто с серыми сговорились! А ныне даже зайца облезлого нечасто встретишь; утки с перепелами - и те куда-то подевались. И замаячило на горизонте страшное, знакомое с далекого детства слово - голод.

Еще и год, как назло, неурожайный выдался. А зима - она жалеть не станет; что успел засеять, собрать, да по закромам засыпать - то и твое. Не успел - не обессудь! А еще, ко всему в довесок, стал Ватара находить в своих силках ободранные, да объеденные начисто тушки.

То вовсе - ножку заячью. И следы от лап, вроде, и волчьи, а вроде и нет. Собаки беспризорные, развелись, видно. Осерчал юный охотник и расставил капканы на большого зверя, да приманки отравленной разбросал. На другой день глянул - приманка не тронута, а капканы исчезли. Вот, же напасть какая, не лучше волков; видно, разбойники лесные промышляют!

А утром, обходя свои охотничьи угодья, наткнулся Ватара на кровавый след и примятую траву. Точно крупного зверя волоком тащили. Взглянуть захотелось, куда след ведет. Шел-шел Ватара, да и вышел к круглому озерцу, почти скрытому за густыми зарослями шиповника и дикой малины. Шагнул, было, ближе, да и охнул, когда ногу болью обожгло.

Глядь - в капкан угодил, точь-в точь, его собственные, что на обнаглевших псов ставил. Только на этой тропе он отродясь не бывал, неоткуда тут ловушке взяться. Неужто, те же ворюги постарались, что добычу из его капканов таскали? Ох, и нехорошо тогда стало - боль в ноге криком кричит, а кругом лес глухой, безлюдный.

И собаки верной рядом нет; была раньше при нем быстрая лайка, умница-красавица, да пропала с весны, бесследно. А другую Ватара и брать не хотел. Теперь, вот, и на помощь некого послать. С трудом, превозмогая боль, сел юный охотник на траву и попытался разжать стальные зубья. Знатный капкан оказался, не спас от него и прочный кожаный сапог.

Долго не хотел отпускать добычу из зубастой хватки. Боль алыми каплями кропила траву, выжимала слезы из глаз. Посидел Ватара, отдышался маленько. Из охотничей сумы вытащил кусок тряпки, кое-как перевязал сочащиеся кровью раны. Отыскал в зарослях ежевики толстую ветку-рогатину. С виду прочной показалась, а как поднялся на здоровую ногу, да сунул себе под мышку, в труху рассыпалась.

Повалился незадачливый охотник обратно на землю, взвыл дурниной - как раз, больную ногу-то и примял, падая. Аж в глазах почернело, да звезды заплясали. И мыслишка мелькнула, поганая - вот так и придется тут помереть, молодому, да ловкому. Далеко забрел, от родной избы, пока добрые люди хватятся, пока найдут - останутся от Ватарушки косточки белые.

Не дело мужчине, справному охотнику, сопли распускать, помирать - так достойно! Батька, небось, не ревел, как дитя малое, когда серая погань окружила, рвать начала клычищами. Но слезы сами собой текли по круглым щекам, покрытым нежным, еще совсем детским пухом. А шелковая трава те слезы впитывала, точно подол родной матушки, куда так хорошо уткнуться носом. Наплакался незадачливый охотник вволю, да сам не заметил, как уснул.

А как проснулся, боль в ноге будто меньше стала. И саму ногу кто-то наново перевязал, туго, умеючи. Пахло горьковатыми травами, дымком и мясной ухой. Потрескивал веселый костерок, разгоняя вечерние зыбкие тени. А возле огня, помешивая булькающее в берестяном котелке варево, сидела девка. Ватара только спину ее видел, под теплым меховым плащом, да длинную косу, перекинутую через плечо.

А у ног ее, щурясь на жаркое пламя, лежал громадный бурый волчище. С незадачливого охотника весь сон разом слетел, как пугнутая птица с ветки. Дрожащие пальцы потянулись к ножнам на поясе. Род сохрани, не выдайте, пресветлые боги! Волк лениво повернул лобастую голову, глянул на лежащего поваленным бревнышком парня. Зевнул, показав страшные клыки - каждый - что кинжал батюшкин! И... повернулся на другой бок.

- Вжиль потянул? - зазвенел над ухом взмокшего парня насмешливый девичий голосок. - Смотри, ножом-то своим не зарежься, случайно, руки так и трясутся! Хотел было Ватара огрызнуться, но глянул в зеленые, что трава весенняя, глазищи. И передумал - не спорят с такими глазами!

Девка помогла ему подняться, усадила на толстое бревно, возле костра. Вручила чашку с душистым варевом, деревянную ложку и кусок хлеба. И волчаре своему тоже миску с похлебкой наземь поставила, потрепала мохнатый загривок: - Нос не обожги, родимушка! Жди, пускай остынет чуток!

Волк облизнулся, сел поближе и послушно стал ждать, косясь желтым глазом на вкусно пахнущую похлебку. Ватара даже не понял, как свою выхлебал, только ложка по дну чашки заскребла. Нога совсем не болела, не пугали густые синие тени, постепенно сгущающиеся за пределами доброго огня. И даже острый звериный запах, столь ненавистный до этого злочастного дня, не казался противным.

Над головой, в густых ветвях, сонно пискнула какая-то пичуга, мягко прошелестели крылья ночной добытчицы-совы. И домой, в родную избу, возвращаться почти не хотелось...