Тропою волков

Глава 6. Похищенная

Румяные пироги - яблочные, малиновые - отдыхали под вышитым полотенцем. Добрый дух стоял на всю избу. Никто в Хорошейке не стряпал пирогов лучше старой тетушки Ветлы. Местные хозяюшки и тесто на совесть замешивали, и в начинку клали те же ягоды-грибы. А выходило то, да не совсем!

Старая мастерица лишь посмеивалась: поживите, мол, с мое! Не такому научитесь... а шел тетушке, ни много, ни мало, девятый десяток. Двоих дочек она схоронила еще по молодости, а следом и любимого мужа, в недобрый час повстречавшего на лесной тропе толстую черную гадюку. Чем-то не угодил чешуйчатой безобидный деревенский лесоруб - то ли, дорогу не уступил, то ли поклониться забыл, как водится, при встрече. А может, на хвост наступил, ненароком, не со зла.

Больше тетушка замуж не вышла; вела, потихоньку, нехитрое хозяйство, управлялась в огороде, пекла пироги, да пышные белые калачи, на зависть соседям. И угощала всех, кто заглядывал попроведать. Добрую женщину Хорошейкинцы любили за незлобивый нрав, старались подсобить, кто чем горазд. - И-и-и... не плачь, милая, не плачь, хорошая! - морщинистые руки гладили густую русую косу, дрожащие плечи. - Может, отыщется еще твой ладушка; ты, прежде срока-то, его не хорони!

- Беда случилась, тетушка, чую! Нет больше моего хорошего, родимого! - Жива всхлипнула. - Пусто в сердце, черно совсем. Две седьмицы, как не видно его, не слышно; а я ему рубаху вышила, маками, думала - к свадьбе подарю... И правда - будто сквозь землю провалился пригожий Соколик - и любмца-коня его, белого, как снег, тоже никто с того вечера не видел. Жива ночами не спала, лежала на широкой лавке и прислушивалась: не раздастся ли вдалеке знакомый стук копыт.

Мать и подруги утешали, как могли; соседние парни прочесывали окрестные леса, с охотничьими собаками. Но даже пуговицы с одежды не нашлось; ни конского следа, ни человеческого. Может, речные мавки залучили к себе красавца-парня? Или лесные духи увели, напоили ядовитым медом диких пчел? И бродит теперь по невидимым тропам красавец Соколик, водит за собой, в поводу, призрачного белого коня. И заблудшим путникам незримо указывает путь домой...

Хрипло взлаял во дворе старый теткин пес - Трышка, и тут же умолк. Скрипнула дверь в сенях. На пороге стоял, щербатенько улыбался, незнакомый рыжий парень. За спиной его маячило трое дюжих молодцев. Жива, поначалу, не удивилась - тетушкины пироги славились и в соседних селениях. Гости у доброй женщины не переводились. Да не с пустыми руками шли - везли, кто огурцы, особой засолки, кто копченую на ольховом и яблочном дыму щуку, или жирного гуся.

Только эти пришлецы кланяться хозяюшке не спешили. Руки к печному огню не протянули, как водится у вошедших под чужой кров, в доказательство мирных намерений. - Поздорову, добрые молодцы! - тетушка проворно, забыв про больные ноги, поднялась с лавки. - Как раз, к пирогам подоспели, горяченьким! Только, не серчайте уж, на старую - не припомню вас, никак. Чьи же будете, из Зареченских, или далече?

- Издалече, бабушка, - рыжий быстрым, лисьим взглядом, обшарил избу. Посмотрел на Живу, усмехнулся краем рта. - Меня Стежком кличут, а это братишки мои, названые - Щегол, Верняк, да Замай! Крепыши растянули губы в улыбках, а у Живы сердце зашлось больными толчками. Стежок... где слышала она это имя? И почему не отпускает недоброе чувство, зовет прочь от избы и чудных гостей. Очень уж взгляд нехороший у рыжего гостя. А по правой щеке змейкой шрам бежит, до самого глаза. Будто хлыстом кто приветил доброго молодца, да прямо по белому личику!

- А внучку свою, красавицу, что не представишь? - Замай, самый высокий и плечистый из братишек, жадно посмотрел на Живушку. Все еще не почуявшая неладное, тетушка Вета суетилась, накрывала широкий стол вышитой скатертью: - То не внученька, соседушки моей - Морюшки - дочка! Живицей кличут; вот, нынче, клюковки мне, старой, принесла, попотчевать!

Со двора донеслось заполошное кудахтанье; со звоном упало что-то тяжелое, покатилось по деревянному крыльцу. Тетушка охнула, заковыляла к двери: - Никак, опять чужие собаки во двор залезли, негодники! Чего же, Трыжка-то не гонит... ох, беда... - Не бойся, бабушка, не чужие, это наши там озоруют! - нехорошо улыбнулся Стежок. - Оголодали, дорога дальняя была. Не гони уж, пускай лакомятся!

Кошачьим, неприметным движением он оказался за спиной растерянной хозяйки. Блеснула в руке сталь. Жива едва успела с лавки вскочить - старая тетушка Ветла оседала на скобленый пол. Добрые серые глаза растерянно обвели избу, потом жизнь из них ушла, навсегда. Рыжий ловко вытащил из дряхлой груди нож, небрежно обтер об аккуратно залатанную рубаху старухи.

- Тетушка... милая! - Жива бросилась к убитой, приподняла седую голову в сползшем платке. Рука одного из гостей ухватила длинную косу, потянула легонько. - Хороша! Себе, что ли, оставим? Или на продажу? За такую красоту и дадут немаленько... - А мы, сперва, сами проверим - так ли хороша - а там уже и видно будет!

Под одобрительный смех, испуганно бьющуюся, точно пойманная в кулак пичужка, девушку оторвали от покойной и поставили посреди избы. Стежок больно сжал ее подбородок, повертел из стороны в сторону. - Послушной будешь - не тронем, пока. Времени нет, возиться - дом-то, хоть на краю, да уж больно хозяюшка добрая была. Не ровен час, еще кто в избу, по пироги, да плюшки, явится!

Сейчас в мешок сунут, и ищи-свищи... отчетливо поняла Жива. Внутри вскипело темное, злое - за просто так умирать, как бедная тетушка Ветла? Мелкие, но крепкие зубы впились в руку рыжего. - Ах, ты, сучка... Разбойник настолько не ожидал отпора, что даже растерялся, на миг. Оттолкнув его прочь, Жива бросилась во двор. И завизжала, с перепугу, едва не попав прямиком в клыки двум тощим пятнистым тварям. Старый Трыжка лежал у забора, со стрелой в шее. По двору летали пух и пестрые перья растерзанных птиц.

- Назад! Не сметь! - Стежок выскочил на крыльцо, вслед девушке, рявкнул на псов. Те прижали уши и спрятали клыки, облизывая перепачканные, облепленные куриным пером морды. - А ты, бегунья, иди-ка, сюда! Жива, вдохновленная отчаянием, лягалась и брыкалась, точно перепуганная кобылка. И кричала, во все звонкое горло, пока кулак разбойника не стукнул по затылку. Не сильно, просто чтобы успокоить на время.

Дальше была душная темень мешка, крепкое плечо, на которое ее закинули, точно тюк с тряпьем и короткое, спасительное забвение. На свое же счастье, Живушка уже не видела, как над крышей с детства знакомой избы черными змеями поднимается густой, жирный дым...