Сердце Лабиринта

27

Обещание Жемчужины

Лабиринт Надежры, Старый остров: Феллун 5

В последний момент перед выходом в мир, когда Рен снова надела маску Черной Розы, Грей стащил с головы капюшон Рука. Сколько людей было в сознании, чтобы обратить на него внимание, он не знал... но все, кто видел, как он входил в источник, должны были увидеть, как он выходит оттуда.

У него осталось достаточно ума, чтобы думать так далеко вперед. Но не настолько, чтобы понять, что надо было вернуть его Варго — пока не стало слишком поздно.

Может, оно и к лучшему, подумал он с наигранным весельем. Не думаю, что кому-то из них понравилось...

И тут его мысль замерла, потому что они были не в амфитеатре.

На вершине Пойнта — да, под ними расстилалось море тумана. В ночь их ухода — да, потому что луны-близнецы приближались к горизонту, и обе еще светили в полную силу. Но там, где раньше находился Большой амфитеатр — сцена, сиденья с каменными ярусами, все это массивное сооружение, которое Кайус Рекс использовал, чтобы уничтожить источник...

Вокруг возвышались изящные колонны, на каждой из которых красовалось изящно вырезанное лицо или маска. В их объятиях по мшистой земле пролегал путь, прочерченный деревянными маркерами, на которых были изображены звери клана.

Лабиринт Надежры. Разрушенный двести лет назад, но врасценские не переставали оплакивать его потерю. В эту ночь, в конце Великого цикла и в начале нового, когда город вернулся под врасценское правление, возвращение Ижрани было свежо в памяти каждого, а сила желаний и грез разливалась по городу... они хотели его вернуть.

И оно вернулось.

Толпа на вершине Пойнта поредела — а может, так только казалось, если бы не стены Тиранта, загоняющие их внутрь. Но Грей был не единственным человеком, ошеломленным молчанием. Вдоль большой колоннады благоговейные просители смотрели в открытое небо или стояли на коленях, прижавшись лбами к влажной от тумана брусчатке. Один старик, по щекам которого текли слезы, поднял дрожащую руку, чтобы вложить подношение в рот Ан Мишеннира. Лик Ткачества; божество общины.

Грей повернулся к Рен, но не смог заставить себя нарушить благоговейную тишину, повисшую в лабиринте, словно прохладный туман. Ее губы были приоткрыты в благоговении, переливающийся свет источника отбрасывал оттенки сапфира, изумруда и аметиста на кружевные лепестки роз, украшавшие ее щеки.

— Леди Роза! — крикнул кто-то, прежде чем он успел предупредить или спрятать ее. Этот возглас стал первым камешком в лавине криков, люди подбегали ближе и требовали ответов, объяснений, ее благословения.

Несмотря на все, что ей пришлось пережить, Рен заметно переменилась в лице. — Разве так мы ведем себя, когда нам предлагают милость Ажераиса? — воззвала она — не голосом Черной Розы, а на своем собственном лиганти с акцентом. — Разве так подобает вести себя в этом месте? В эту ночь?

Растущий шум затих, и она кивнула. — Возблагодарите Ажераиса за это чудо. Позаботьтесь о тех, кто пострадал при его зарождении. И позвольте мне поговорить с зиемцем.

Ее слова прозвучали достаточно властно, чтобы заставить людей отступить. Старейшины клана сидели в одной из лож по правую сторону сцены: одни выглядели растерянными, другие смущенными тем, что натворили. Грей с облегчением увидел среди них трех Ижраний. Бедные души. Сначала один Изначальный, теперь другой. Возможно, было бы лучше, если бы мы позволили им остаться в стороне.

Но прежде чем он смог подойти к ним, возникло еще одно дело, более неотложное. Грей негромко спросила у Рен: — Что нам делать с Танакис?

Ее кузина прислонилась к Рен, словно слишком устала, чтобы стоять. Но какой бы раненой и измученной она ни была... Танакис все равно было за что ответить. Перед зиемцем, перед Синкератом, перед жителями Надежры.

Рука Рен крепко обхватила плечи Танакис. — Она идет с нами. Что бы ни случилось дальше, это произойдет после того, как у всех нас будет возможность подумать. А отнюдь не в самый ответственный момент.

Кивнув, Грей последовал за ней к собравшимся старейшинам клана.

Лабиринт Надежры, Старый остров: Феллун 5

Варго тащился позади остальных, пока не укрылся в тени колонны. Им не нужен был посторонний, лезущий во врасценские дела, а теперь, когда катастрофа была предотвращена, ему нужно было закончить разговор.

Рен будет волей-неволей подслушивать, но он не мог ждать. Альсиус?

Слава Люмену, ты в безопасности! Как и раньше, когда ты уходил в царство разума, я чувствовал тебя, но не слышал. Что случилось?

На голову Варго приземлилось маленькое тельце и сползло к его плечу. Этот крошечный груз тяжелым камнем лег на грудь Варго. Рен спасла мир, заговорив.

::Наверное, если бы кто-то мог...::

Пауза Альсиуса вызвала смех. Варго не смог вымолвить ни слова.

::То, о чем я говорил — до того, как все превратилось в безумие — :::

— Тебе лучше уйти, — сказал Варго вслух. Слова резанули по горлу сильнее, чем стекло бутылки, оставившее на нем шрам, но сказать он должен был только Альсиусу. — Я не хочу, чтобы ты уходил. И никогда не захочу. Но речь идет о том, что нужно тебе, а не о том, что нужно мне.

Мольба Рен отпустить его была обращена к Танакис. Варго лишь попал под раздачу.

Но от этого ее слова не стали менее правдивыми.

Через мгновение Альсиус осторожно прикоснулся к шее Варго: — Мой мальчик. Как бы мне хотелось, чтобы у меня сейчас были руки, чтобы обнять тебя. Я знаю, что это нелегко; мы прошли через слишком многое, чтобы это было легко. Но я научил тебя...::

Неровный смех вырвался на свободу. — Всему, что ты знаешь?

::Едва ли! Достаточно, чтобы ты мог найти меня, хотя и в сфере разума. Мы все равно будем связаны — эта ночь тому подтверждение, — хотя это уже не будет прежним..:

Никогда не будет прежней. Ни постоянного потока раздраженных и ласковых укоров в его голове. Ни маленькой аляповатой ноши под воротником, ни фасеточных глаз, выглядывающих из тени. Ни лучшего, ни худшего из того, через что пришлось пройти Варго.

— У тебя будет множество новых историй и идей, чтобы донимать меня, когда вернешься. — Никто не обращал на него внимания, но Варго все равно пригнул голову, чтобы скрыть, что вытирает щеки рукавом. — Я постараюсь, чтобы все, что мы построили, не рассыпалось в прах.

Как будто Надежре под твоей рукой можно что-то сделать, кроме как стать лучше: сказал Альсиус, и от гордости, прозвучавшей в этом утверждении, поднялись потоки воды. Варго легонько ударился головой о колонну и уставился на кристально чистые звезды. Они располагались на черном бархате неба, но ему показалось, что на восточном краю поднимается голубой свет.

Прочистив горло, он сказал: — Осталось не так много времени, если тебе нужен источник. И нам придется пройти мимо стражников.

— Я могу помочь с этим.

Мягкий ответ принадлежал Рен и был произнесен ее собственным голосом. Когда Варго повернулся, протирая глаза, он увидел, что она больше не скрывается под маской Черной Розы, а рядом с ней стоит Грей. Судя по выражению сострадания на ее лице, она услышала достаточно, чтобы понять.

Пауки не умеют плакать, тем более мысленно, но Альсиус все равно умудрился произнести слова с запинкой::О, хорошо. Я надеялся попрощаться с тобой:

Она сделала сетеринский реверанс Альты Ренаты, поднеся одну руку к противоположному плечу. — Алтан Альсиус, для меня это было честью.

И они вместе пошли к источнику, вновь сиявшему безмятежным светом, когда последние паломники — те, кто не успел раньше или сбежал во время хаоса, — пили из его вод. Одного из стражников не было, но его место занял кто-то другой: фигура, которую Варго узнал по бюсту, когда-то стоявшему в его кабинете.

— Алтан Габриус, — произнес Варго с ясностью, не уступающей Ренате с ее манжетами. Он мог отпустить Альсиуса, но ему не должен был нравиться человек, уводящий его. — Попрощайся со своими ушами. Сейчас их оттопырят.

::Сюда! Пушистая лапа ударила Варго в челюсть.::Я говорю только тогда, когда мне есть что сказать!

Из уважения к моменту, подергивание уголков рта Мирселлиса не переросло в полноценную ухмылку. Но в его словах проскользнула завеса веселья: — И я уверен, что это бывает довольно часто.

Затем он повернулся к Варго и поклонился. — Надеюсь, со временем мы узнаем друг друга получше. Судя по тому, что сказал о вас Альсиус, я подозреваю, что у нас может быть много интересных бесед. Я постараюсь закончить их до того, как ты бросишь в меня чем-нибудь.

В груди Варго немного ослабло напряжение. Если Альсиусу и придется уйти, то, по крайней мере, он будет в безопасности с призрачным отцом Рен.

Думаю, это прощание.

::Нет. Как любят говорить врасценские? Мы встретимся снова, когда дорога приведет меня домой:

Когда река встретится с морем, подумал он, потому что не мог подобрать слова. Сняв Пибоди с плеча, он с трудом подбирал слова, но наконец сумел спросить Мирселлиса: — Так... как это работает? Я должен просто... бросить его в воду?

::Не смей! пискнул Альсиус. Я знал, что ты проводишь слишком много времени с этим отступником:

Мирселлис сказал: — Если Рен опустит его внутрь, я смогу отделить его дух от тела.

Небо стало заметно светлее. Последняя толпа паломников, жаждущих отведать воды, стала подходить слишком близко. Рен крепко обняла Мирселлиса, и сквозь туман печали, окутавший сердце Варго, он понял, что она тоже прощается с отцом.

Взмахнув рукой, Варго передал Пибоди Рен и отошел.

В отличие от Танакис, Мирселлис не стал нырять в воду. Он просто шагнул вперед и растворился в свете. Затем Рен опустилась на колени и, прошептав прощание, опустила Пибоди на светящуюся поверхность воды.

Только... пообещай, что не вернешься в Люмен, не предупредив меня.

Рен остановилась прямо над плещущейся водой. Альсиус поднял передние лапы и разноцветное брюшко Пибоди в знак приветствия: — Я не уйду, пока ты не сделаешь этого, мой мальчик:

Он не уйдет. Он не мог. Но это обещание не просто связывало их жизни. Это было напоминание о том, что, даже будучи разлученными, они прошли этот круг вместе.

По кивку Варго руки Рен погрузились в свет. И когда она убрала их, паук, зажатый в ладонях, лежал неподвижно, а разноцветные отметины на его брюшке обесцветились.

Скрытый храм, Старый остров: Феллун 6

Тесс уже почти стянула с себя юбку, когда в туннеле, ведущем к скрытому храму, послышался шум. Не обращая внимания на предостережения Седжа и сдерживающую руку Павлина, она бросилась к Рен, как только та появилась. Задыхаясь от облегчения и нетерпения, Тесс лишь крепче прижалась к ней, вдыхая теплый уют благополучно вернувшейся домой сестры.

— Мать и крона, меня так и тянет сшить чехол без рукавов и зашить тебя в него на все Вешние Воды, — прошептала она в щеку Рен.

— Усыпи меня, пока будешь это делать, — устало рассмеялась Рен. — Просто чтобы быть уверенной.

Отстранившись, Тесс погладила врасценский наряд Рен, словно курица, клюющая птенца. — Я прибыла совсем недавно — мне потребовалась целая вечность, чтобы найти шкипера, который доставил бы меня из Белого Паруса, — но Седж говорит, что некоторое время все было странно, прежде чем все улеглось. Вы вовремя нашли Танакис? Она...

Выражение лица Рен не было похоже на скорбь, и Тесс выдохнула последние остатки напряжения. — Заперта, пока мы не решим, что с ней делать. Но она отступила, пока не стало слишком поздно. У нее не было желания причинить кому-то вред.

Желания или нет, но ей это вполне удалось. Сидя с Павлином в доме Белого Паруса, Тесс находилась за пределами распространяющегося тумана хаоса, но он задел их, когда они спешили на Старый остров. По сравнению с другими она отделалась легким испугом: На несколько мгновений желание найти брата и сестру рассеялось, и она обняла Павлина... и крайне маловероятный шанс, что они смогут преодолеть некоторые физические обстоятельства и завести ребенка.

Это желание они отложили, чтобы обсудить позже, когда бред исчезнет и они поспешат убедиться, что это не временная отсрочка.

Не отрываясь от Тесс, Седж быстро проверил, не причинили ли Рен вреда. — А что с остальными?

— Грей ушел к Алинке и детям. Варго...

Глаза Рен влажно блестели, когда она отстранилась от объятий. — Альсиус умер, — тихо сказала она. — Не умер; вместе с моим отцом он решил уйти в сон. Так что он снова может быть самим собой. Варго развлекается политикой.

Тесс застонала, прижалась к груди Павлина и спрятала лицо в ладонях. — При таком хрупком мире это должно было случиться. Неужели нам грозит еще один бунт? Революция? Насколько это будет плохо? — Если отбросить практичность всего этого дела, то не было ли бы это своего рода безумием, если бы они с Павлином родили ребенка в таком неспокойном мире?

Рен опустила руки Тесс. Она всегда охотнее смотрела в лицо проблемам, чем пряталась от них. — Думаю, нет. Там было достаточно врасценских людей, у которых было достаточно желания вернуть то, что когда-то было нашим. Амфитеатра больше нет. На его месте снова стоит лабиринт, созданный из сна. Зиеметсе говорят, что это чудо от Ажераиса. Этого может быть достаточно, чтобы сохранить мир.

Если зиеметсе и верили в это, то, как подозревала Тесс, лишь потому, что Рен убедила их в этом. Она сжала руки сестры в знак благодарности. — А ты? Как ты?

На лице Рен промелькнуло сразу семь различных настроений. Беспокойство, облегчение, усталость, удивление и многое другое, словно даже ее многослойной личности не хватало, чтобы вместить все, что она чувствовала.

— Я в порядке, — наконец сказала Рен, полуулыбаясь, словно не могла поверить в свои слова. — И я бы хотела поспать недельку.

Совиные поля, Верхний берег: Феллун 9

Рен никогда не бывала в доме Утринзи Симендис. Ближе к реке находилось поместье Симендиса, но он жил в меньшем строении на восточной окраине Надежры, где мог уединиться, как ему хотелось.

Хотя за последний год у него было необычное количество постояльцев. Сначала Парма, живущая в аскетическом уединении, чтобы защититься от Ноктата; теперь Танакис, живущая под домашним арестом.

— Это моя вина, — устало сказал он, впуская Рен в дом через четыре дня после Великого Сна. — Когда она была маленькой, Танакис задавала мне вопросы о нуминатрии за пределами Илли, об Изначальных. Я думал, что строгая лекция, которую я прочитал, научит ее не вдаваться в подобные богохульства. Но вместо этого она поняла, что не может доверить мне тайну медальона, оставленного ее дядей после его самоубийства. Все это время у нее была Нинат, а я этого не замечал — даже когда ее семья сократилась до одного человека.

Не от проклятия, а от смертоносной энергии Нинат, проникающей через их регистр. Они тоже были не первыми: покопавшись в записях Фульвета, Дом Сиагне постигла та же участь, пока их последний выживший, Бонавайто, не был усыновлен в Фиеноле и не принес с собой эту смертельную силу.

Танакис не позволила повторить эту ошибку. Она защитила Трементис, поставив вокруг всех имен чары, чтобы скрыть тот факт, что она хранит свою опасную связь.

Один из многих вопросов, о которых Синкерат спорил в последние дни своей власти, пытаясь решить, что делать с Танакис. Она защитила Трементис; она защитила город, вобрав в себя силу, которая в противном случае сделала бы Надежру второй Фиавлой. Она также сознательно игнорировала похищение детей для создания аша, совершала богохульства и убийства и помогала Меттору в попытке уничтожить Источник Ажераиса.

— Ты не виновата, — тяжело произнесла Рен. — Как и многие из нас. Мы не видели знаков. — Потому что они и не искали. Они принимали Танакис как должное.

Утринци провел Рен в небольшой кабинет, где не было книг, но было много странных струнных инструментов. В простом плаще и нижнем платье из мшисто-зеленого льна, с аккуратной прической и сухими бровями, несмотря на влажное тепло, пришедшее с Вешних Вод, Танакис выглядела лучше, чем задолго до Великого Сна. Синяки от бессонницы больше не омрачали кожу вокруг ее глаз... но эти глаза также больше не сверкали азартом расспросов.

Без второй руки чайник дрожал, когда она наливала чай.

— Я отказываюсь от членства в Доме Трементисов, — сказала Танакис, прежде чем Рен успела заговорить. — Чтобы оградить вас от любых последствий моих действий, а также чтобы избавить Донайю от любых конфликтов, которые она может испытывать из-за моего отстранения. Пройдет несколько жизней, прежде чем она сможет избавиться от влияния Триката, и я не хочу, чтобы она боролась за то, какой аспект в ней сильнее — семья или месть.

Рен сглотнула от удивления. Возможно, Танакис не всегда была внимательна к социальным нюансам, но это не означало, что она не понимала Донайю по-своему. Разоблачение поступка Танакис глубоко врезалось в сердце Донайи — сердце, которое и так приняло слишком много подобных ударов. То, что ее дорогой друг создал нуминат для создания аша и тем самым косвенно привел к смерти Леато... Донайя отказалась от участия во всех дебатах о том, как расследовать преступления Танакис, вместо того чтобы вступить в эту невозможную борьбу.

Вместо этого Рен сказала: — Ты понимаешь, что это лишит тебя юридической защиты. Станешь обычным простолюдином.

— И с большей вероятностью буду казнена. Я знаю. — Танакис мрачно поморщилась. — И я знаю, что ты скажешь. Я не... хочу умирать. Не так, как мой дядя, в конце концов.

— У него была Нинат до тебя.

В улыбке Танакис не было ни юмора, ни удовольствия. — Он думал, что именно она защищает Кайуса Рекса от смерти. В каком-то смысле так оно и было; Тирант не хотел умирать, и медальоны направляли его. Но дядя Бонавайто считал их талисманом удачи. Когда он наконец осознал, что именно он виновен в смерти собственной семьи, в вымирании рода Фьенола, он покончил с собой от стыда.

Она глубоко вздохнула и выпрямилась. — Однако Нинат никогда так не влияла на меня. И я не собиралась становиться убийцей, хотя понимаю, что стала ею. Если Синкерат решит, что смерть — это то, чего я заслуживаю, пусть так и будет.

Рен хотелось взять Танакис за руку, но она знала, что это будет нежелательно. Обхватив пальцами чашку с чаем, она сказала: — Твоя смерть не послужит ничему, кроме возмездия. Некоторые люди хотят этого, и я не стану притворяться, что это не так. Но в этом городе этого уже достаточно. Я выступаю за другие решения — те, которые могут принести пользу после зла. — Ее адвокатская лицензия получила неожиданное применение, дав ей право представлять Дом Трементис на дебатах Синкерата.

— Только бы они уже приняли решение. — Танакис обняла себя за плечи, выглядя при этом совсем маленькой. Чай забулькал у нее на коленях. — Тяжело от неизвестности. И ждать, ничего не делая. Мне даже не дают пера и чернил, чтобы записать, что произошло.

Самое жестокое наказание из всех. Запрет Танакис свободно пользоваться своим разумом. В комнате нет ни книг, ни бумаги, ни пера. Она потеряла руку, ей нечем было причинить кому-либо вред... но люди все равно боялись.

И это было не совсем так — она никому не могла причинить вреда. Утринци оставил их наедине, и Рен сомневалась, что он станет подслушивать, но все равно понизила голос. — Танакис. Когда мы были в источнике, я сказала об Ажераисе...

— Да. Это имеет смысл. Очень многое объясняет. Изначальное заблуждение, усовершенствованное и привнесенное в мир в виде интуиции. Как узор. — Танакис подняла чай, чтобы отпить, и поморщилась от жара.

— Ты кому-нибудь рассказала? — спросил Рен. Затем: — Ты не можешь никому рассказать.

Танакис наклонила голову, и свет завязавшихся связей вернул жизнь в ее глаза. — Я помню. Ты положила для меня Маску Зеркал. Секрет, который я должна хранить... Я думала, это означает секрет, который я уже храню. — Она скорчила ту же гримасу, что и при отпивании чая. — Знаешь, узор воспринимался бы учеными более серьезно, если бы он был более конкретным.

В кои-то веки такое пренебрежение к узору заставило Рен улыбнуться, а не рассердиться. Обучение Танакис началось с чистых линий и четкой логики нуминатрии; это всегда будет ее интеллектуальным домом. — Меня не волнует, если ученые воспринимают это всерьез. Только то, что это делаешь ты.

Гримаса смягчилась. — Мне жаль, что я чуть не испортила все. Дважды. В первый раз Меттор предложил мне ее как загадку: Можно ли уничтожить источник? Я даже не задумывалась об этом раньше, а когда задумалась... — Чайная чашка со звоном вернулась в блюдце, слишком сильно. — Уничтожить. Это оказалось более заманчивым, чем я ожидала. Но я была уверена, что контролирую то, что держу в руках, что самосознание может защитить меня от его влияния. Заблуждение иного рода — обычное.

— Я понимаю, — сказала Рен. — Но в конце концов ты действовала, чтобы защитить его. Дважды. — Сначала, когда она послала Варго уничтожить источник нумината, а затем, когда отказалась от силы А'аша.

Рен серьезно добавила: — Я прощаю тебя.

Танакис не обратила внимания на эти слова. — Конечно, я никому не скажу. Полагаю, остальные обещали то же самое. Я хочу узнать об этом побольше, но...

Этот короткий проблеск жизни исчезал. Но тебе никто не позволит, подумала Рен. Подобные вопросы уже однажды привели Танакис на грань гибели.

— Что бы ни решил Синкерат, твой разум горит слишком ярко, чтобы его можно было задушить. — Рен отважилась протянуть руку. Не взяла руку Танакиса, а протянула свою, как и раньше. — И я не зря сказала в ту ночь: я тоже хочу понять тебя.

Танакис посмотрела на протянутую руку, а затем вложила в нее свою, с легкостью человека, сошедшего с моста в реку. — Надеюсь, у тебя будет такая возможность.

Исла Трементис, Жемчужина: Феллун 12

Одним из многочисленных преимуществ наличия собаки было то, что Донайя могла свалить все свои нервные переживания на плохое поведение своего питомца. Или могла бы, если бы Тефтель, запыхавшийся от первого жаркого дня сезона, не поднял голову, когда Рен, Грей и Варго вошли в ее гостиную.

Пока Колбрин спешил за Меппе и Идальо, Джуна возилась с чаем, а Донайя запустила дрожащие пальцы в густую шерсть Тефтеля. Когда все расселись, она прервала попытку Меппе завязать светскую беседу и сказала: — Ты принес новости.

Новости, которые она все еще не была уверена, что хочет услышать. Половина ее сердца болела за Танакис. Одна из единственных подруг Донайи, которую она могла назвать и в плохие, и в хорошие времена, и которая никогда не скрывала, что сама борется со своими проблемами и одиночеством.

Другая половина горела от ярости. Ведь если бы не Танакис, Леато был бы здесь, чтобы смягчить ее жажду мести.

Рен села рядом с ней. — Синкерат сегодня вынес приговор. Танакис не будет казнена.

Идальо обнял Меппе, а Донайя отпустила Тефтеля, чтобы вытереть слезу. — Слава Люмену. — Даже в самом сильном гневе она не видела в смерти Танакис ничего, кроме еще большей боли.

Джуна поддерживала Донайю. — Тогда что же с ней будет?

В ответе Грея промелькнула нотка бдения, хотя его акцент оставался врасценским. — Личные владения Танакис — ее дом, библиотека и прочее — будут конфискованы и проданы. Дому Четолио будет выплачена часть денег в качестве компенсации за смерть Стеззе.

Это не сделает их единым целым. Ничто не могло. Донайя не удивилась, когда Варго добавил: — Утринци отказался от любой доли денег. — Может, Танакис и использовала свой медальон, чтобы подтолкнуть Бреккона к самоубийству, но этот человек уже не принадлежал Симендису. Не осталось ни одного Индестора, который мог бы потребовать возмещения, а в свете преступлений самого Бреккона... — Он пожал плечами.

Грей сказал: — Остальные деньги будут переданы Ижрани. — Наши старейшины решили, что они нуждаются в них больше всего, поскольку у них нет ни дома, ни жизни, к которой они могли бы вернуться.

— Но это всего лишь деньги, — сказала Донайя. Должно быть что-то еще. — А как же сама Танакис?

Рен медленно вздохнула. — Кабальное рабство. За ее преступления против источника старейшины решили, что она будет служить Шзорсе Олене в любом качестве в течение следующих семи лет.

Это было достаточно неожиданно, чтобы Донайя немного успокоилась. После завоевания Врасцана подневольное рабство было обычным делом; многие лигантийские поселенцы приезжали в Надежру на таких условиях, отрабатывая стоимость своего проезда после прибытия. Однако сейчас эта практика практически вышла из употребления. Кто из членов Синкерата предложил возродить ее? Донайя подозревала Утринци: он был мягче, чем казнь, и всегда с симпатией относился к своей ученице.

Служение Ижранийской Шзорсе... Донайя и предположить не могла, чего потребует от Танакис эта Шзорса Олена. Но после пятисот лет, проведенных вдали от мира, Ижраньи, несомненно, нуждались в людях, которые могли бы им помочь.

Другой вопрос, терзавший ее сердце, она не хотела задавать при всех. К счастью, Варго встал, и переливающиеся фиолетовые края его плаща заиграли на солнечном свете, проникающем в окна. — Полагаю, Танакис еще не вычеркнута из вашего реестра. Если вы предпочитаете не впутывать других в личные дела, я готова внести необходимые изменения.

Это предложение от человека, к которому она и в лучшие времена относилась с холодной вежливостью, вызвало у Донайи придушенный смех. — Спасибо, Эрет Варго. Подозреваю, что вы один из немногих, кто может распутать запутанную кашу, которую она заварила.

Он поклонился. — Тогда, если можно, я воспользуюсь вашим кабинетом? Алтан Меппе, Алтан Идальо, возможно, вы укажете мне путь.

Меппе проворчал «Конечно! — и поспешил за Варго. Выходя, Идальо осторожно прикрыл дверь.

— А ты? — обратилась Донайя к Рен, пока не исчез щелчок задвижки. — Теперь, когда ты нашла родню своей матери и свое место среди своего народа... что ты хочешь делать?

Рен была слишком внимательна, чтобы не понять, что означает этот вопрос. И, похоже, она достаточно исцелилась внутри, чтобы не прочитать в этом вопросе удар, которого не было. — Я понимаю, что есть некоторые юридические сложности, связанные с заявлением о членстве и в курече, и в реестре. Но кто-то должен сделать это первым, и когда члены Сеттерата будут выбраны, они смогут определить, как распутать эти нити.

Донайя, напротив, все еще боялась. Мне не следовало бояться. Я знаю ее сердце. Да, для врасценских единственная настоящая семья — кровная... но Рен была не только врасценской. Она стояла одной ногой на каждом берегу, и если бы она добилась своего, эта идиома потеряла бы смысл. Надежра стала бы прочной тканью, а не двумя плохо сшитыми фрагментами.

Теперь ты мыслишь их метафорами. Донайя улыбнулась: — Если твой род Волавка не возражает, то ты знаешь, что я рада оставить тебя у себя. А как насчет тебя, Грей?

Он выпрямился, удивленно наклонив голову. — Спросишь, хочу ли я стать Трементисом? — спросил он, и акцент его стал таким глубоким, какого она не слышала от него с тех пор, как он был мальчиком.

— Вы с Рен женаты, и я не допущу, чтобы кто-то подумал, будто мы оскорбляем тебя, оставляя только в качестве мужа по контракту. — Ее чопорность смягчилась под уколом Джуны. — А вы уже давно стали мне как родные. Хотя я не знаю, имеет ли это для вас значение, если вы ратифицируете это таким образом.

Грей наклонился вперед и взял ее руку в свою: — Важно, что ты спросила.

Прикосновение было странным. Ни у одного из них не было перчаток. Его руки были грубее, чем у Леато, и покрыты мозолями не только от меча. Но его хватка была теплой и крепкой, и она сжала ее так же крепко. — Но ответ — нет?

— Я надеюсь, что таких союзов, как наш, будет больше и что у них будет такой же шанс. Но если меня сделают алтаном...

Она почувствовала, как он вздрогнул, и немного грустно рассмеялась над его отказом от этой мысли. — Значит, ты перепишешь этот город под себя, чтобы освободить место для других и жить по-новому. Я знала, что ты смелый, но смелость, которая для этого требуется, — это нечто совсем другое.

Тефтель провел носом по их рукам, мокрый язык высунулся в пробном облизывании. Грей рассмеялся и отпустил Донайю, чтобы почесать собаку за ушами. — Старые воды надоедают. Мы должны найти новые течения, чтобы плыть по ним.

Донайя наблюдала, как он вытирает руку и улыбается Рен. Рук и Черная Роза: Какая странная пара людей вошла в ее жизнь.

Но она не променяла бы их ни на кого.

Исла Чаприла, Истбридж: Феллун 14

Если не считать болтливого паука, Варго с самого детства жил один. В раннем детстве «домом» ему служила любая клетушка, в которую он мог пробраться, или наскрести денег на оплату, или протиснуться между стенами, когда не хватало ни слов, ни денег. Но после того как он связал себя духом с разгневанным манжетом, все изменилось. Одним из первых требований Альсиуса было предоставление крова на ночь, и одним из первых его действий было помочь Варго получить его.

Это пригодилось, когда у Варго появилась привычка разговаривать с самим собой. Теперь он бродил по своему дому в Истбридже в полном одиночестве, и у него постоянно возникал порыв заговорить.

Но слушать было некому.

Иаскат пригласил Варго отвлечься, но был принят с терпеливым пониманием, когда приглашение было отклонено. Не то чтобы Варго не хотел секса или даже дружеского общения, но...

— Нет, ты предпочитаешь метаться по пустому дому, как заунывная задница, — пробормотал он про себя. — Ты не один, и ты это знаешь. — Он отвернулся не только от компании Иаската. Рен и Грей были всего в одном ялике от него. Туманные Пауки предложили ему вернуть офис, если он заново пропишет нуминаты охлаждения и проветривания в их штаб-квартире. Варуни пообещала вернуться до того, как зимние снега закроют перевалы от Изарна. Он даже мог нацарапать нуминат и связаться с Альсиусом, если одиночество станет невыносимым, вырвав отца из царства душевных приключений, которые тот устраивал со своим нуминатским кумиром.

И все же дом казался... мертвым без этого маленького ворчливого комочка и надменного ментального голоса.

Звяканье колокольчика было приятной какофонией. Варго поспешил вниз по лестнице в халате и чулках, почти надеясь, что новый вызов отвлечет его.

И эта надежда оправдалась — появилась тощая девчонка в пижамном бархатном халате, похожая на бедную запятнанную родственницу Варго.

— Госпожа Боунс. Полагаю, вы пришли с посланием? — Это было неожиданно — обычно она посылала кого-нибудь из своих детей, — но, возможно, дело было деликатного свойства.

Ей хотя бы хватило приличия поскрести сапогами по лестнице, прежде чем вваливаться в его фойе без приглашения. — Нет. — Аркадия едва взглянула на него, изучая окружающую обстановку, словно планировала взлом. Возможно, Варго придется сделать свои защитные нуминаты менее смертоносными, когда он их усилит, чтобы не получить в итоге мертвых нипперов на лестничной площадке. — Это скорее то, что можно назвать «деловым предложением.

А может, он и вовсе снимет нуминату. Было бы менее болезненно позволить ей просто ограбить его. Помолившись Люмену о сохранности своих ковров, Варго провел ее в свой кабинет.

— Что за деловое предложение? — спросил он, облокотившись на стол, а не сидя за ним, как тот, кто считает, что Люмен светит ему в задницу.

Обойдя комнату — она проверяла его оконные замки, даже не потрудившись скрыть это, — Аркадия уселась перед ним, расставив ноги и скрестив руки. — Слышала, ты говорил своим узлам, что можешь дать им право управлять фульветскими чартерами. Сделать их официальными, установить границы и платить им за заботу о своей территории. Я хочу участвовать.

Варго поморщился. Работа с картами была сущим кошмаром, и три разных узла уже застолбили за собой территорию в Шамбле. Он даже не заставил Квентиса принять план, хотя, учитывая поддержку Рен, бедный ублюдок мог бы сложиться, как мокрая бумага. Но Варго кивнул так, словно и не обещал отдать Аркадии его участок. — Вы уверены, что ваши дети смогут выполнять управляющие обязанности? От вас бы ожидали...

— Мне не нужны те, что вы раздаете остальным. Я и так выполняю их. — Она фыркнула, как будто ему требовалось нечто большее, чем просто подчеркнуть, чтобы распознать каламбур. — Фульвет занимается приютами, верно? Полагаю, я делаю столько же, сколько и любая из этих нянек, и даже лучше большинства. Разве я не должна получать за это деньги?

Фульвет хотел разрушить существующую систему сиротских приютов и полностью заменить ее, хотя вопрос о том, будет ли у него такая возможность, оставался открытым. План Сеттерата предусматривал, что гражданское место будет отдано простолюдину, и Варго не видел, чтобы Квиентис отказался от дворянской грамоты, чтобы сохранить ее.

И это было очень жаль. Хотя Варго никогда бы не признался ему в этом в лицо, Скаперто Квиентис был на удивление порядочным фульветом.

Так же как и Аркадия оказалась на удивление тверда. Жаль, что ее возраст и происхождение из Нижнего берега работали против нее. Даже если Варго удастся выкроить пособие на второе, Квиентис или его преемник ни за что не согласится на первое.

К сожалению. Потому что если кто и мог управлять такой хартией, полагаясь только на смекалку и браваду, так это Аркадия Кости. Столкнуться с ней было все равно что посмотреть в искаженное зеркало.

Хотя...

Там, где раньше голова Варго была наполнена возмущенными воплями Альсиуса и мрачными прогнозами провала, теперь царила тишина. Его голос звучал как нечто отдельное от него, когда он сказал: — Управление Хартией может оказаться выше моих сил. Но не могли бы вы рассмотреть встречное предложение? У меня нет наследника.

— А? — Аркадия наклонила голову и даже несколько раз пошевелила ухом. — А при чем тут я?

— Как наследник Дома Варго, ты получила бы пособие и право на покровительство. Ты сможешь подать прошение о создании собственной хартии и выбрать управляющего. Возможно, мы даже сможем нанять адвоката Дома Трементис.

Приподнявшись на носочках, Аркадия принюхалась к его лицу. — Ты пьян?

— Уверяю вас, я абсолютно трезв. И очень серьезен. Разве ты не знаешь, что у меня репутация мастера по устранению соперников? — Если бы этот человек согласился, он бы больше не метался в тишине. От одной мысли о реакции Альсиуса, когда он узнает о своей новой внучке, в груди Варго расцвело тепло.

Она фыркнула. — Ну да, конечно. Я, Альта Аркадия Варги, или Варгитатис, или как там...

— Варгонис. — Может, мне стоило воспользоваться шансом и поменять его на что-нибудь более изысканное. Или нет. Он уже делал это однажды в детстве, наделив себя самым благозвучным именем, какое только мог придумать: Деросси. Ему не нужно было два глупых имени, чтобы сожалеть о них.

Выражение лица Аркадии сузилось до подозрительного взгляда. С видом испытующего она спросила: — Это значит, что я перееду сюда? И Думклав. Я его не оставлю. И ты научишь меня этой магии чисел? Я хочу взрывать вещи, как ты.

Вместо того чтобы пожалеть о своем импульсивном предложении, Варго усмехнулся. — Я не буду учить тебя ничего взрывать, пока не буду уверен, что это не будет моя задница.

Гогот Аркадии был ужасающим. Она крутанулась на месте, отчего ее рваный плащ вспыхнул, затем плюнула в руку и протянула ее. Когда Варго плюнул в свою и крепко сжал ее, она сказала: — Думаю, я могу с этим согласиться, старик.

Старик. Где-то, он был уверен, Альсиус смеялся.

Кингфишер, Нижний берег: Феллун 19

Солнце уже давно село, но двор Алинки сиял светом фонарей из крашеной бумаги, масляных ламп из резной оловянной филиграни и нуминатрийских камней, закрытых стеклами. Переменчивые цвета перекликались с кошенью собравшихся гостей и переливчатыми перьями сонных ткачей, заплетенными в волосы или приколотыми к воротникам. А в случае с Ивением, Ягой и несколькими младшими детьми Волавки они были надежно спрятаны до тех пор, пока перьям не грозила опасность быть погрызенными или раздерганными любопытными липкими пальцами.

По традиции, сказала Олена Рен через Грея, но Рен уже лучше разбиралась в архаичном языке, каждый Ижраний носил такое перо, чтобы обозначить свою родословную, даже когда кошень была убрана. Рен все еще чувствовала, что испортит перо... но ее новый статус означал, что она должна его носить.

— Как ты можешь быть ее ученицей! — воскликнула Цвеца, узнав о том, что устроила Рен. — Ты, зачатая в Великом сне, рожденная духом из сна — самой Черной Розой Ажераиса! Ты ничья ученица!

Последний секрет вырвался наружу после событий в амфитеатре. Слишком много людей видели, как Рен надевает кружевную маску и превращается в Черную розу, чтобы она могла притвориться, что это неправда. Они видели и другое: как Черная Роза вошла в источник с Греем и Руком под руку... а вышла с Греем и Варго.

Грей расхохотался до упаду, когда понял, что люди теперь считают Варго Руком. Дело было не только в том, что произошло у источника; ходили слухи о странной группе Руков, пришедших спасать его от Цердевы, и о дерзком побеге со Старого острова. Сам Варго лишь смирился. — Мое сердце защитит твое, — пробормотал он, повторяя слова клятвы братства. — Это не самое худшее, что люди когда-либо называли меня.

Поглаживая свое перо, Рен наблюдала за тем, как Волавка копошится во дворе, и совсем не возражала против того, чтобы стать ученицей Олены. Последний раз ее официально обучала мать много лет назад; как показали испытания в лабиринте и выбор оратора из Ижрани, Рен не знала многих традиций. К тому же Олена была единственной шзорсой, привыкшей работать со всеми клановыми картами — картами, которые теперь были частью колоды Рен, включая «Живую мечту.

Когда вошел Грей, а за ним и Ижраньи, в зале воцарилась тишина. Не несколько представителей, а все они, ссутулившись и скорчившись, слишком напоминали Злыдней, чтобы Рен было комфортно. Пройдет много времени, если не целая жизнь, прежде чем ужас Фиавлы и последующих веков перестанет тяготить их.

— Бедняжки, — прошептала Тесс, запустив руки в юбку, словно желая дотянуться до пугливого Ижраньи. — Странно, что я когда-то их боялась.

Седж хмыкнул. Он действительно видел и сражался со злыднями. Но все, что он сказал, это: — Может быть, нам следовало сделать это днем.

— Большинство из них все еще не переносят яркого света, — сказала Рен и пошла поговорить с Дворничем и своим дедушкой Ленисмиром, которые сплетничали между собой, как старые наперсники.

Дворнич театрально вздохнул, глядя на Рен. — За столь короткий срок я смог признать тебя и твоего мужа своими... увы, другие дела превыше моей гордости.

— Я была бы рада остаться, — совершенно искренне сказала Рен. Она уже много раз называла себя Дворником — когда не называла себя Месзаросом, Варади или Аношкиным. Всегда ложь, сказанная в угоду сиюминутной конъюнктуре. У нее было меньше месяца, чтобы стать Дворником на самом деле.

Но Ижраний было слишком мало, и они были слишком изранены шрамами, чтобы самостоятельно бороться за себя в изменившемся мире. Им нужна была Рен, Черная Роза Ажераиса, чтобы обучить ее Шзорсе. Им требовался старейшина клана, который мог бы стать посредником между ними и городом, в котором они теперь жили, — кто-то, кто мог бы говорить и с ними, и с Надежрой.

Им нужен был Грей, чтобы стать их Ижраньичем.

Рен могла быть и Трементисом, и Волавкой, но никто не мог возглавить один клан, принадлежа к другому. Когда она со слезами на глазах призналась деду, что им с Греем придется покинуть свой куреч, так скоро после вступления в их ряды, он крепко обнял ее и предложил лучший способ. Ижрани нужно было больше, чем два человека, чтобы держать их в руках и учить ходить в этом странном новом мире. И поэтому некоторые Волавки останутся в Дворнике... но другие, те, кто был наиболее тесно связан с Рен, пойдут за своей потерянной дочерью по новой дороге.

Ленисмир взял руку Рен в свою и крепко сжал ее, словно желая выжать из нее остатки вины. — Кровь — это река с множеством рукавов. Мы не отреклись от своих дворницких предков, соединившись теперь с Ижранами.

— Мы также не забудем наших двоюродных братьев только потому, что река унесла их вниз по течению, — сказал Дворнич. Он наклонил подбородок в сторону напряженного Ижрани. — Но, думаю, было бы неплохо начать с доброты.

Рен присягнула Тесс и Седжу в грязном углу лабиринта Лейсуотера, торопливо произнося слова, пока их не выгнали; Грей и Варго заключили свой союз в ее гостиной. Сердце имело большее значение, чем церемониальные атрибуты. И хотя усыновление должно было быть грандиозным событием, проводимым в лабиринте с подношениями Лицам и Маскам и всеми приглашенными в свидетели, ради Ижраний они держались просто.

И они были коротки. По врасценской традиции Рен не нужно было проводить никакого ритуала, чтобы стать Волавкой; она уже была ею по материнской линии. Тесс и Седж, судя по меткам на их запястьях, тоже; Грей, судя по его браку с Рен и отлучению от Сзерадо, тоже. Алинка создала узы для своих детей, смешав свою кровь с кровью Ленисмира. Тогда их осталось трое: Грей, Рен и Ленисмир, обменявшиеся клятвами с Оленой и приведшие с собой всех остальных, рожденных и связанных.

Рен подумала, не слишком ли это много, если Ижраньи — исконные Ижраньи — отшатнутся от своих новых сородичей. Но тут зазвучала музыка, люди начали танцевать, и она увидела, как из бывшего Злыдня улетучилась часть беспокойства. В городе, где так много нового и странного, это было знакомо: мелодия, которую они знали, шаги, которым они могли следовать. Радость, которую они могли разделить.

Грей провел с Тесс три дня, доделывая кошень Иви, но это стоило того, чтобы увидеть, как она кружится и кружится по канине, взявшись за руки с каждым. Яги переходил от бедра к плечу, от плеча к спине и снова к бедру, и Ижрани цеплялись за него, пока позволял танец, его улыбка, хихиканье и дикие кудри вытягивали их страх, как яд из раны.

Как страх, который когда-то жил в сердце самой Рен. Теперь рядом с ней был род Волавки, знавший ее такой, какая она есть, и принявший в свои ряды. У нее были Ижрани, наконец-то спасенные от мучений. Призовет ли канина их предков, тех, кто умер до падения Фиавлы? Может ли она вернуть тех, кто не дожил до злыдней, тех, чьи души, как говорят, потеряны даже для сна?

Она не знала. Но, танцуя, она потеряла всякое чувство времени, всякое ощущение мира за пределами кружащихся вокруг нее тел. Мысли растворились, и она полностью отдалась представлению.

А на краю двора перед ней возникло видение. Знакомое лицо, потому что она видела такое же в зеркале каждый раз, когда переодевалась во врасценский облик.

Рен вихрем вылетела из танца и бросилась обнимать мать.