Сердце Лабиринта

16

Лицо Песни

Исла Пришта, Вестбридж: Павнилун 30

— Что сделал Андрейка? — спросила Тесс, глядя на Рен.

Возвращение в поместье Трементис было одновременно и похоже, и не похоже. В городском доме Рен приходилось следить за тем, что она говорит, но не потому, что она боялась служанок, подслушивающих у замочных скважин, а потому, что ей приходилось опасаться речных крыс. Разрушение организации Варго привело к тому, что все узлы разбрелись по своим территориальным границам, и в результате потасовок пострадали невинные граждане, а также некоторые не очень невинные.

Территория Аркадии всегда пересекалась с территориями других, более старых узлов. Те узлы пропускали это мимо ушей, потому что их дети были жалкими воришками и мелкими карманниками, а не вызовом их контролю. Но когда все хватались за все, что могли, дети первыми оказывались в проигрыше.

Поэтому они бросились в укрытие... в дом Рен.

Не все. Прежде чем она потеряла свое место на Верхнем берегу, ей удалось пристроить некоторых наиболее уязвимых в приемные семьи. Другие бежали или были достаточно взрослыми, чтобы занять места во взрослых узлах. Несколько человек погибли в каналах. Но Аркадия привела большую часть оставшихся прямо к тому, кто, как она знала, имел для них место и слишком мягкое сердце, чтобы отказать им.

Это означало, что Рен не могла рассказать Тесс о решении Кошара продолжить восстание, хотя в данный момент они находились в салоне наедине. — Я понимаю, почему, — сказала она. — Я даже согласна. Жаль только, что он не предупредил меня. — Словно лидер Андуске был обязан советоваться с ней. Он даже не знал, что она — Черная Роза.

Тесс ответила: — Но... люди пострадают.

Хотя Кошар не стал бы отдавать приказ о поголовном истреблении нечистых, кровопролитие было неизбежно. Сердце Рен болело каждый раз, когда она представляла себе это. Но какова была альтернатива? Оставить все как есть, чтобы Лиганти контролировали все? В то время как врасценские и обычные надэжранцы ежедневно проливают кровь на Старом острове и Нижнем берегу, как в буквальном, так и в метафорическом смысле?

И еще более глубокая обида, которой много веков. Это был врасценский святой город. Наполненный множеством других людей, не только лиганти, но и исарна, и ганллечинцев, и многих других... но своих. С наступлением Великого Сна, с окончанием Великого Цикла, как они могли оставить его в других руках?

Разумные мысли. Но Тесс поймала ее за рукав, и Рен поняла, что, не задумываясь, направилась к лестнице. К подвалу, где покоился ее медальон. Как много она могла бы сделать для Кошара, как много она могла бы сделать для Надежры, если бы ей помог этот бронзовый диск?

Потянув ее за рукав, она ухватилась за него. Рен положила свою руку на руку Тесс, слабо улыбнувшись в знак благодарности. — Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы защитить людей. — Без помощи Изначальных.

— Верно. — Тесс уже восприняла новость и погрузилась в суету. Она заправила волосы в косынку, словно собиралась приступить к работе прямо в этот момент. — Мне нужно перевезти припасы из лавки. Иначе их точно разграбят. Маленький Алвидд должен быть в безопасности. Старые узлы Варго там не приживутся, а у старого Мага полно внуков, у которых слишком много мышц и недостаточно работы. Я просто...

— Ой! — голос Аркадии пронесся по дому, как зазубренная бритва. С таким количеством детей, входящих и выходящих, сидящих на крыльце или у окон, Рен уже не нужен был колокольчик. — На крыльце сидят какие-то сыроеды и говорят, что знают Рен. Они не соколы и ничего такого. Хотите, чтобы я обыскал их на предмет оружия?

Вероятно, это снова были Иаскат и Парма, пришедшие сообщить о новых неприятностях с Кибриал. — Лица и маски, нет, — пробормотала Рен, а затем крикнула в ответ: — Нет, и не кошельки тоже. Принеси их в гостиную.

— Я приготовлю чай? — сказала Тесс, но Рен поймала ее прежде, чем она успела уйти.

— Ты не моя служанка. И никогда не была. И мы не обязаны оказывать гостеприимство... — Ее слова замерли в лягушачьем кваканье, когда она увидела, кто вошел в комнату.

Донайя. А за ней — неуверенная Джуна. Аркадия и ее дети притаились в тени коридора, разглядывая мелкие драгоценные камни, сверкающие на манжетах и воротниках дамских сюртуков. Рен даже успела заметить вспышку лезвия большого ножа, как только Аркадия заметила ее взгляд. От меткого взгляда дети разбежались, а их предводительница скрылась.

— Это не то, чем кажется! — воскликнула Тесс, когда взгляд Донайи переметнулся с Рен на Аркадию и обратно.

— А на что, по-твоему, оно похоже? — спросила Донайя.

— Что... мы... создаем свой собственный узел похитителей детей? — На щеках Тесс заиграл румянец. Она прижала к ним пухлые пальцы. — Это не так.

— А я и не думала, — сказала Донайя. Голос у нее был прохладный, руки в перчатках плотно прижимались к сюртуку из матовой шоколадной шерсти. Для любого другого человека это могло бы показаться пренебрежением, но Рен почувствовала облегчение от того, что это не было прямым осуждением.

— Что... что привело вас сюда? — спросила она, смешав голоса Арензы и Ренаты. Как и при встрече с Джуной в Санкроссе, она не знала, кем быть рядом с этими женщинами.

— Я принесу чай, — сказала Тесс и скрылась, закрыв за собой дверь.

По крайней мере, заманив Рен в такую ловушку, она не смогла проскользнуть вниз, в убежище Триката. Она обратила внимание на своих гостей — если они были гостями. — Присаживайтесь. Только Думклава не трогайте. — Рыжий кот Аркадии занял самое удобное кресло и, насколько Рен успела заметить, ни разу с него не сдвинулся. Во сне он выглядел почти мирным, но это было большей ложью, чем все, что она когда-либо говорила. Единственным существом, которое он терпел, кроме Аркадии, была Умница Наталья, свернувшаяся клубочком между ее лап.

По крайней мере, Донайя не заставляла их сидеть в неловком молчании. Устроившись подальше от Думклава, она сказала: — Вот что я собрала воедино. Этот «злобный нуминатрийский артефакт, — о котором вы с Танакис мне рассказали, возможно, когда-то принадлежал Акрениксу, а возможно, и нет, но он связан с внезапной смертью Гисколо и домашним арестом Сибилят. Летилия использовала его, чтобы проклясть мою семью, когда бежала из Надежры. Джуна сказала мне, что с тех пор она живет в Ганллехе. В какой-то момент Летилия использовала его, чтобы проклясть вас, и, возможно, ты узнала об этом; возможно, именно поэтому ты украла его и вернулась сюда. Я не знаю, зачем. Надеялась ли ты получить достаточно денег, чтобы очиститься? Но ты, кажется, удивилась, узнав, что мы прокляты. И, видимо, Меппе тоже когда-то был проклят.

Рука Донайи сжалась в кулак. — Все почти сходится, но не совсем. И я не хочу принимать меры против Летилии, пока не узнаю весь масштаб ее преступлений. Я пыталась допросить Танакис, но мы почти не виделись с тех пор, как тебя разоблачили, а когда я отправилась в ее дом, ее служанка преградила мне путь. Сказала, что у нее приказ никого не впускать, даже по приказу Синкерата. Поэтому я должна прийти к тебе за ответами.

Рен облизнула пересохшие от пыли губы. — Вы верите, что я скажу вам правду?

— Да. — Взгляд Донайи был ровным. Остальное она не сказала: если Рен сейчас солжет... тогда все действительно будет кончено.

Думклав вздохнул и штопором во сне сместил Наталью. Она протестующе пискнула и перевернулась на спину.

Рен повысила голос. — Аркадия.

Из-за двери не доносилось ни звука, но она знала, что девушка там. — Аркадия, мне нужно, чтобы ты проследила, чтобы никто не подслушал наши разговоры. В том числе и вы сами.

Рот Донайи сжался от сомнения, но из-за двери послышался приглушенный голос. — Понял. — И Рен поверила, что Аркадия выполнит приказ.

Потом она все рассказала Донайе.

Говорить о Первородных было легче, чем о собственной лжи и боли, которую она причинила. На середине рассказа Джуна закрыла рот руками, глаза у нее были широкие, как у совы. Выражение лица Донайи было хрупкой маской, скрывавшей все, что под ним скрывалось. Рен держала свои руки без перчаток сложенными на коленях, ее осанка была такой же прямой, как у Ренаты, и она говорила без умолку, пока у нее не закончилась правда.

Ну, почти закончилась. Джуна разжала руки и прошептала: — Это связано с тем, что ты — Черная Роза?

Донайя мотнула головой так быстро, что распустила локон волос. Рен боролась с желанием уткнуться лицом в ладони. — Не совсем... не совсем.

Джуна покраснела, поняв, что натворила. — Ой, простите. Я... Подождите! — На этот раз она поймала себя, и борьба была заметна; затем она все равно пошла вперед. — Грей — это твой возлюбленный. А Черная Роза... Ходят истории, что она связана с...

Почему, во имя всех Масок, я выбираю умных людей для аферы? Она могла бы вместо этого пойти за Финтенусом. Рен отмахнулась от невысказанного вопроса Джуны отрывистым кивком.

Целая минута прошла в полной неподвижности, лишь язык Думклава шелестел, когда он гладил маленькую Наталью длинными взмахами, раскачивающими все ее тело.

Вздохнув, Донайя сказала: — Я чувствую себя Танакис, говоря это, но... в этом есть большой смысл. Я только удивлена, что ты не использовала Черную розу, чтобы отпугнуть Летилию.

— Если бы ее было так легко напугать, — сказала Рен. Не улыбаясь, но впервые почувствовав, что может это сделать. Перед лицом взаимной неприязни все разногласия канули в Лету.

— Каков был твой план, как с ней справиться? — Донайя подняла руку, предотвращая протест, который Рен не собиралась высказывать. — Не пытайся утверждать, что у тебя его не было. Я знаю тебя достаточно хорошо для этого.

— Сетерис, — признала Рен. — Я собиралась отправить ее туда с деньгами, достаточными для исполнения всех ее самых заветных мечтаний... и надеялась, что возвращение будет слишком хлопотным. — Освободившись от проклятия Триката, Летилия могла оказаться удачливее, чем то, что изгнало ее из Ганллеха.

Донайя хмыкнула. — Это более добрая судьба, чем та, которую я намерена ей уготовить. Хотела она нам зла или нет — нет, она хотела нам зла. Но не до такой степени. Она заслуживает ответной боли.

— Заслуживает? — Рен оставила вопрос без ответа, пока Донайя не встретила ее взгляд. — Или ты этого хочешь?

Ей было немного неприятно говорить это, но только немного. Ее собственное желание нанести удар жужжало в ее сердце, как запертый в клетке шершень; упрек был адресован как ей самой, так и Донайе. Руки в перчатках другой женщины, расправлявшие переднюю юбку ее сюртука, остановились на полпути. Коричневый сюртук: Цвет Триката, который Донайя часто носила.

Ее руки поднялись, словно она внезапно захотела отказаться от соприкосновения с собственной одеждой.

Джуна сказала: — Летилия ужасна, и я ненавижу ее за то, что она сделала, но... она не знала, что проклинает нас. Она уже сделала все, что могла, с Рен; может, стоит оставить все как есть?

— Она этого не оставит, — сказала Рен. — Летилия поняла, что Трикат важен, и пытается его вернуть. — Как много ей рассказала Кибриал? Наверное, как можно меньше.

Донайя ударила одной рукой по ручке дивана, который делила с Джуной. — Тогда мы должны с ней разобраться.

Рен заколебалась. Если она не спросит, то не сможет получить ответ, которого так боялась. Ты более подготовлена к встрече с Перворожденными, чем эта? Да, но если она смогла противостоять одному, то сможет противостоять и другому.

— Когда ты говоришь «мы, — тихо спросила она, — кого ты имеешь в виду?

— Конечно, я имею в виду... — Донайя резко остановилась, и рука повисла в воздухе между ними. Она с шумом опустилась на колени. — Как я могу доверять семье, зная, что одна из этих проклятых тварей контролирует мой разум?

— Маски смилостивились. — На этот раз Рен поддалась порыву зарыться лицом в ладони. — Как вы думаете, что я чувствовала все это время?

Ответ Донайи прозвучал мягко и устало. — Я не знаю, что ты чувствовала. Разве мы когда-нибудь были для тебя семьей?

Рен села и увидела, что Донайя кусает губы, словно сдерживая другие слова. Не гневные — даже не обидные, подумалось Рену. Просто... потерянные. Неуверенная. Ищет поддержки.

Того же, чего жаждала Рен.

— Я... я не знаю, как... как быть семьей, — сказала она. Это было похоже на растяжение затекшей мышцы: больно, но хорошо. — Для врасценцев родство — это кровь, но, когда я росла, у меня не было ни куреча, ни клана. Только моя мать. А после ее смерти Тесс и Седж поклялись друг другу как братья и сестры. А потом... вы.

Она включила в свое признание и Донайю, и Джуну. Танакис, с ее любопытством и интеллектуальным драйвом, точно стала другом, а может, и больше. Меппе и Идальо были достаточно милы. К тому времени, когда Рен поняла, что видит в Леато нечто большее, чем просто отметину, было уже слишком поздно. Он умер, и она чувствовала только вину. Но Донайя и Джуна были с ней в самые тяжелые времена борьбы Шторма с Камнем, как и она с ними. Это было все, что она когда-либо знала о семье.

— Я боялась рассказать вам, кто я такая. Что я сделала. — Ее дыхание сбивалось с каждым словом. — Я не хотела причинять вам боль. Я не хочу потерять вас. А в слова, которым я хочу, чтобы вы доверяли больше всего, вы потеряли все основания верить.

Ей потребовалось все, что она имела, чтобы заставить себя встретить взгляд Донайи. И то, что она там увидела...

— Ох уж эти Перворожденные, — сказала Донайя и заключила ее в объятия.

На плече сюртука Донайи потом останутся пятна от соли, но Рен подозревала, что тетя может разобрать на тряпки весь ее гардероб цвета Триката. Как только Рен высвободилась из этих объятий и последовавших за ними объятий Джуны, она сказала, захлебываясь слезами: — Если это поможет, я стала ближе к тебе после того, как потеряла Триката. Не все есть Изначальные. — Твои собственные желания уничтожат тебя- так действовало проклятие. Заботясь о Трементисе, она, конечно, изрядно попортила себе жизнь. Но желание, по крайней мере, росло само по себе, без влияния Изначальных.

На стук, донесшийся из коридора, Донайя дернулась и оказалась между Рен, Джуной и дверью. Раздался голос Аркадии, слышимый даже сквозь толстое дерево. — ...Я тебе уже пять раз говорила, она сказала, что никто не должен слушать. Так что я никого не пропущу.

Ответ Тесс проложил путь через три языка, шесть невозможных занятий в спальне и девять ужасных способов превращения человека в труп. В наступившей тишине тихий свист Аркадия был ясен, как дутый стакан. — Черт возьми, Веснушка. Ты целуешь своего возлюбленного таким ртом?

— Да. И ему это нравится. А теперь отойди, если можно.

Дверь открылась, и вошла Тесс с полным подносом и выражением лица, как у аккуратно заглаженного платья. — Извините, что заставила вас ждать, но, по-моему, чай еще не остыл.

— Нет. — Губы Донайи дернулись. — Но пирожные, возможно, немного подгорели.

Опустив поднос на стол, Тесс быстрым взглядом осмотрела Рен, заметив следы слез. — Тебе еще что-нибудь нужно, Рен?

Две семьи в одной комнате и амулет с узелком на запястье. Ей не хватало только одного.

— Да, — сказал Рен. — Мне нужна одежда для свадьбы.

Кингфишер, Нижний берег: Павнилун 30

Ивения не играла на крыльце. Это должно было насторожить Грея. Но после нескольких дней, проведенных в Вестбридже с детьми Аркадии и в связи с поворотом Кошара к революции, он воспринял тишину как обещание мирного убежища.

Когда он переступил порог, только холодный шок заставил его замереть на месте, а не бежать.

— Ты говорила, что он редко навещает нас, — обратился к Алинке Якослав Сзерадо. Подняв Ягьи с колен, он поставил мальчика на пол. — Я ухожу. Иди, маленький разбойник. Иди к своей маме.

Под мягким нажимом Яги хватка дедушкиного пальто превратилась в сталь. Его лицо исказилось в гримасе, и он опустился на пол, словно обоз Умницы Натальи: неподвижный даже с упряжкой из четырех отличных лошадей.

Грей обрел голос, грубый, как нешлифованное дерево. — Что ты здесь делаешь?

— Ничего. Я не хотел вмешиваться. Я только хотел... — Бледные, как камень, глаза Якослава устремились на Яги, потом на Алинку. Ивения сидела в углу со своими куклами и, поджав губы и расширив глаза, наблюдала за взрослыми. — Я пришел не для того, чтобы внести раздор между вами. Я хотел лишь встретиться с дочерью и внуками. Я пойду.

— Останься. — Алинка прижала руку к его плечу, хотя Якослав не сделал ни малейшего усилия, чтобы подняться. — Мы не можем отправить тебя так скоро.

Грей мог и хотел, но это был не его дом. Он взял чашку чая, которую протянула ему Алинка, но колени не хотели сгибаться, чтобы сесть. Вместо этого он стоял у двери, зная, что это неловко, но не в силах пошевелиться. От одного взгляда на отца он чувствовал себя маленьким, словно снова стал десятилетним мальчиком.

Если он поднимет на тебя руку, то узнает, как много изменилось, сказал он себе. Как тогда, в лабиринте, когда он смотрел на посеребренную голову своей бабушки — но там его поддерживало присутствие Рука. И если он вырастит ребенка...

Грей был внезапно и глубоко благодарен за то, что Рывчек держит сейчас Квинат. Если бы он все еще находился под его властью, то боялся, что мог бы натворить.

Он заставил себя отпить глоток чая и едва не выплюнул его снова. Не потому, что он был плох; нет, это был превосходный чай, а не дешевый кирпичный сорт, который только и могла себе позволить Алинка. Его взгляд метнулся к очагу, к красиво расписанному ящику, и Алинка улыбнулась. — Подарок от твоего отца.

— Ничего страшного. — Взяв пухлые руки Ягьи в свои, Якослав прижал длинное лезвие своего носа к маленькому грибочку Ягьи. — Я слышал, что куреч для твоей мамы привозят из Змадьи, и подумал, что она может соскучиться по вкусу дома, так далеко от семьи.

Рука Грея дрогнула от предположения, что он не член семьи, от намека на то, что он пренебрегает Алинкой и детьми.

Алинка встретила его взгляд и опустила свой, но это была лишь скудная повязка на рану, которая всю жизнь кровоточила. — Брат Грей очень хорошо о нас заботится, — сказала она.

Из угла донесся голос Ивения, мягкий, но с намеком на воинственность. — Дядя Грей приносит мне медовые камни. Они лучше, чем старый дрянной чай.

Это немного развеяло мрачность Грея. Может, Ягий и легко поддается на уговоры, но, по крайней мере, он купил лояльность Ивении многолетними сладостями, провезенными контрабандой мимо терпеливых вздохов Алинки.

— Что это за чушь про Грея? — спросил Якослав. Стук его сапог по деревянному полу заставил Грея вздрогнуть. — Разве имя его двоюродного деда Груздана недостаточно хорошо для моего сына? Ты не уважаешь свою семью из-за обиды простого парнишки?

Обида парнишки? Так ли помнил отец годы после смерти матери Грея, до того, как Коля забрал его? Разве так ему удавалось видеть себя хорошим человеком и обиженным отцом?

— Я помню те дни по-другому, — как можно ровнее сказал Грей. Если Коля не помнит, то кто помнит?

Алинка не могла не заметить напряжения, но, к сожалению, инстинкт подсказывал ей, что нужно разрядить его гостеприимством. — Мне уже пора готовить обед. Не присоединитесь ли вы к нам? Возможно, мы все сможем поделиться счастливыми историями о прошедших годах. А Ивения покажет вам кукол, которых сделал для нее Коля. — Иви позволила увести себя вперед, но прижала кукол к груди.

— С удовольствием. — Подняв Яги на колени, Якослав протянул руку к Ивении, словно уговаривая олененка. Грей понадеялся, что Иви хоть раз уступит своей склонности к укусам. — Идем, Иви. Возможно, после обеда ты покажешь мне свою кошень, и я расскажу тебе истории о семье твоего отца.

— Иви всего шесть лет, — сказал Грей. — Она еще не получила свой кошень.

Он намеренно считал ее по надэжранской традиции, где первый год жизни считался первым годом возраста. Его подозрение, что Якослав уже собрал достаточно информации, подтвердилось, когда отец сказал: — Ерунда. Она была зачата во время Великого Сна, а значит, ей семь лет. Если ее кошень еще не закончена, я с удовольствием вышью отцовскую сторону. У этого старика есть только время, чтобы занять свои руки.

— Я уже начал, — сказал Грей, не упоминая о том, что его усилий хватило только на покупку ниток. Тесс обещала научить его, но их обоих занимало множество других дел.

— Потом малыш Якослав. Ты же не будешь таким эгоистом, чтобы отказать мне в том и другом. — Якослав направил свой призыв на Алинку, словно знал, что Грей откажет ему во всем.

— Яги он не понадобится еще много лет, — огрызнулся Грей. Но он понял, что ошибся, как только слова сорвались с его губ, еще до того, как Алинка вздрогнула. Он попытался умерить голос и понял, что ему это не удалось. — Мальчик только что познакомился с тобой, Додач.

Слово вырвалось само собой, отработанное привычкой. Немногие врасценские семьи в наши дни были настолько формальны, чтобы использовать старые слова для обозначения различных родственников. Но Якослав всегда настаивал на этом, и хотя Грей поклялся, что никогда больше не назовет его так, его тело помнило удары, которые следовали за неуважением.

Это слово вызвало у Грея первую за день улыбку. Одобрительный кивок отца свернулся в нутре Грея, как прокисшее молоко. — Ты сбрил волосы и избавился от своего имени, но, по крайней мере, это место не вытравило из тебя все манеры.

После этого Грей вряд ли смог бы вытолкать отца за дверь. Да и Якославу он не дал бы удовольствия наблюдать за его бегством. Поэтому он был вынужден терпеть ужин с этим человеком, слушая его дружескую, разумную беседу с Алинкой, сдобренную комплиментами в адрес детей.

Нет. По отношению к Яги. Иви спокойно сортировала и перебирала своих кукол, не обращая внимания.

Когда трапеза закончилась и Якослав наконец ушел, Алинка закрыла дверь и облокотилась на нее, вздохнув. — Не бойся, Грей. Я не забыла ни истории Коли, ни твои. Хотя... он не так плох, как я себе представляла.

Тепло и холод сменяли друг друга в душе Грея. — Он очень хорошо умеет казаться не таким уж плохим. Если бы это было не так, кто-нибудь вмешался бы задолго до того, как Коля забрал бы меня.

— Да, да. — Алинка провела рукой по бровям. — Но все же... он заслуживает того, чтобы знать своих внуков.

— Если бы это было все, чего он хочет. — Грей старался не шуметь. Яги спал, а Ивения убежала наверх, как только ее выпустили из-за стола. Он не хотел, чтобы племянник проснулся, чтобы племянница подслушала этот яд. — Алинка, у моего отца нет наследника.

Она расширила глаза. — Но, конечно, у Сзерадо нет сыновей. Должны быть племянники, кузены, другие родственники по мужской линии.

— Да, был племянник. Но два года назад его сбросила лошадь, и он получил страшный удар по голове. Остальные не годятся в главы — по крайней мере, мой отец считает их негодными. — У Грея был двоюродный брат-лихоимец в Гуршовене, который идеально подошел бы. Однако его бабушкой была Изарна, а значит, Ларочжа никогда не примет его.

— Но Яги так молод. Пройдут десятилетия, прежде чем он сможет возглавить куреч. — Покрутив в руках конец пояса, Алинка добавила: — А ты не думал, что его доброта к детям — это знак того, что он изменился, что он сожалеет? Возможно, именно с тобой он хочет примириться.

И назвать своим наследником. Она не сказала этого, но Грей все равно рассмеялся. Смеяться или истекать кровью, и то, что он мог делать первое, стало для него приятным сюрпризом. — Луны сначала заходят в северном море. — Даже если бы его отец задумался об этом, Грей ни за что бы не согласился. Да и бабушка бы не позволила. Не с тем проклятием, которое она нашла в его узоре столько лет назад.

С усилием он выкинул эти мысли из головы. Взяв руки Алинки в свои, он сказал: — Это не имеет значения. Здесь моя семья, и семья привела меня сюда сегодня. Нам с Рен надоело ждать. В день весеннего равноденствия мы поженимся.

Восторженный крик Алинки пронзил его мрак, как солнечный свет. Это пробудило Яги от дремоты и заставило Иви спуститься по лестнице, а их радость от его новостей стала напоминанием о том, какой может и должна быть семья.

Исла Трементис, Жемчужина: Павнилун 32

Мало что доставляло Донайе большее удовольствие, чем заставлять презираемого ею человека ждать ее удовольствия. Когда же речь шла о Летилии, удовлетворение перерастало в мстительный восторг.

Правда, она испытывала легкую дрожь вины, когда позволяла прыгающему за ней по пятам щенку вырываться вперед и приветствовать их гостью пыльными лапами и слюнявым языком, но не ради Летилии. После того как собаковод подарил ей несколько щенков из помета Тефтеля, Колбрин посвятила большую часть своего времени их дрессировке. Со стороны Донайи было некрасиво поощрять подобное поведение... как бы приятно ей это ни было сейчас.

— Пельмень. Лежать, — сказала она, щелкнув пальцами.

Серый щенок оставил свои возбужденные прыжки и радостно поскакал к ней, чтобы получить кусочек сушеной баранины, которую предложила ему Донайя. — Хороший мальчик, — сказала она и ободряюще потрепала его по загривку.

Летилия вздрогнула и попыталась вернуть себе самообладание. Она никогда не любила домашних животных, видя в них угрозу собственному достоинству и юбкам; энтузиазм Пельменя заставил ее отступить между двумя стульями. Теперь, когда он отозвался, она расправила плечи и задрала нос кверху. — Не знаю, почему я сделала вам доброе дело, приняв ваше приглашение; я должна была заставить вас прийти ко мне. Наверное, я мягкосердечна, раз даю вам еще один шанс после всего, что вы со мной сделали.

— Что я тебе сделала? — Смех Донайи заставил Пельмешку спрятаться под ее юбками. Слишком хорошо понимая, что медальон Триката оказывает на нее влияние, она намеревалась сделать эту встречу короткой и по делу... но, конечно, любой человек на ее месте мог бы потратить немного времени на то, чтобы насладиться своей местью. — Что мне оставалось делать, кроме как молча сносить твои оскорбления, пока ты всеми силами настраивала против меня весь наш реестр? Все твои стенания перед отцом о том, что я всего лишь внешняя родственница, что я должна быть благодарна за то, что мне дают еду и постель, что с уходом моей матери меня, возможно, следует совсем вычеркнуть? Джанко женился на мне только для того, чтобы защитить меня от тебя, ты, маленькая злобная соплячка.

— И все же ты стоишь во главе дома, а вся наша семья уехала, — шипела Летилия. — Видимо, я была права, когда предупреждала отца о яде чужаков.

Донайя отшатнулась на шаг назад, схватившись за живот, как будто удар Летилии был физическим. Яд- это слово Рен использовал снова и снова, описывая влияние Изначальных на их дом.

Ничто в поведении Летилии не говорило о том, что она знает, в какую рану только что вонзила свой палец. Нет, это говорила замкнутость Трементис, ведь она уже не была Трементис. Возможно, Танакис и очистил Летилию от проклятия, но влияние А'аша осталось.

В них обеих.

Чтобы не схватить Летилию за горло, Донайя нагнулась и вытащила Пельмешку из юбки. Щенок был уже слишком велик, чтобы прятаться там, но тепло его бочка и мягкость ушей успокаивали ее. Она не могла заставить себя быть нежной с Летилией, не после бесконечных лет мелкой порочности, неспособности заботиться о ком-то, кроме себя. Но ей не нужно было выплескивать на лицо другой женщины всю эту историю с Изначальными, раскрывая то, что лучше держать в секрете.

Она могла извлечь всю необходимую справедливость из ситуации, в которой оказалась Летилия.

— Да, — сказала она, стараясь сохранить сдержанный тон. — Я глава Дома Трементис. И мой долг — следить за делами дома. Как я понимаю, от нашего имени вам было сделано предложение; я пригласила вас сюда, чтобы вы внесли в него поправки.

Это уняло кипение гнева Летилии и привело ее в замешательство. — Какое предложение? Кто сделал мне предложение?

— Рен. Ваша бывшая... служанка. — Она позволила подтексту вырваться наружу, позволив Летилии сделать неверный вывод.

Натянув перчатки, Летилия прошептала: — То есть... вы готовы заново записать меня в реестр Трементис?

Удовлетворенная улыбка Донайи не сдержала недоверчивого взгляда Летилии. — Нет, я имею в виду другое предложение. Скорее, это предложение — чтобы вы покинули Надежру, собрав средства на обустройство в другом месте, и никогда не возвращались. Боюсь, что отсутствие благоразумия, которое вы проявили, отказавшись от этого щедрого предложения, лишило вас такой возможности, поскольку теперь любое вознаграждение вам не светит.

Короткая жадная надежда переросла в презрение. — Что это за игра? Думаешь, у тебя хватит сил изгнать меня из города? Когда ты едва можешь показаться на людях?

Словно забыв о сути разговора, Донайя посмотрела на Пельменя. — Этот щенок — подарок Лекса Талиониса, ты же знаешь. В начале этого года мы договорились с собаководом Рхуэлтом Гластином — не думаю, что вы встречались с ним, когда были в Ганллехе? Как я понимаю, он поставляет собак во многие княжеские дома... в том числе и в дом принца Маредда.

Лицо Летилии побелело под пудрой. Голос едва ли громче, чем дыхание Пельмешки, прошептал: — Он.

— Да. Собаководы в основном сплетничают о родословных, знаете ли, но иногда и эта тема иссякает, и им приходится искать свежую. Например, новость о том, что любовницу принца Маредда лишили титула, который он ей дал, и изгнали из Ганллеха под страхом смерти. Что-то о пропавшей королевской реликвии. Кажется... брошь с курицей?

Летилия напряглась, не вполне скрывая панику, которая, должно быть, нарастала внутри. Сбросив маску непринужденного разговора, Донайя сказала: — Ты ведь знаешь, что в Надежре выдавать себя за благородного — преступление.

— Преступление, совершенное этой мошкой, которую ты называешь племянницей!

— Моя племянница, как вы только что отметили, является членом Дома Трементис на хорошем счету. У тебя же, напротив, нет семьи, готовой приютить тебя. Тем временем вы громко и часто объявляете себя Альта Летилия Виродакис. Вы потребовали от благородного человека права защищать свою честь на дуэли. Ты угрожала моей семье, Летилия, и только за это я с радостью увижу, как ты утонешь в Глубинах. — И это, и еще десять тысяч других причин. Годы постоянной, изнурительной гадости, пока Летилия не сбежала. Невольный эгоизм, проклявший дом Трементис и пожравший даже любимого сына Донайи. За это она могла бы наблюдать, как вешают Летилию, и пить в честь праздника.

Но Леато не хотел, чтобы его мать пошла по этому пути.

— Я окажу тебе любезность и позволю покинуть Надежру до того, как извещу Бдение. Но если я снова увижу ваше лицо, госпожа Летилия, будьте уверены, что моей любезности пришел конец. — Одной рукой Донайя дала знак Пельменю остаться, а другой открыла дверь. — И будьте вечно благодарны, что благодаря Рен дом Трементисов больше не ужинает местью.

Она ожидала, что Летилия попытается разыграть карты, которых у нее не было. Вместо этого женщина с белым лицом молча вышла, и Донайя закрыла за ней дверь.

Оставшись одна, она опустилась на диван. Пельмень сидел у ее ног, послушный, но дрожащий; вопреки всем принципам дрессировки собак, Донайя протянула руку и подняла его на колени. Через несколько минут из парадного холла донеслись голоса: Тесс и Джуна, болтающие о том, что Джуна может надеть на свадьбу Рен. Еще один бальзам на исцеленную душу Донайи.

Улыбаясь, она смахнула Пельмешку со своих коленей и пошла присоединиться к разговору. Эти двое должны знать, какие плоды принесли их усилия. И она могла бы спросить у Тесс, если Рен захочет завести собственную собаку в качестве свадебного подарка.

Семь узлов, Нижний берег: Павнилун 35

— Осторожнее с головой, — сказала Идуша Рен и Грею, пробираясь под балкой, разделяющей две покосившиеся стены.

Штаб-квартира Андуске находилась в лабиринте Семи узлов, и путь туда был намеренно запутан, чтобы врагам было сложнее до них добраться. Если бы Рен знала дорогу, она могла бы поговорить с Кошаром раньше, чем сейчас. Столкновение в лабиринте не вывело Ларочжу из танца, она просто сменила партнера. Люди, которых она вызвала из-за пределов Надежры, чтобы помочь воплотить восстание в жизнь, были беглым караваном: Кошар мог только взять поводья и изо всех сил стараться направить его в безопасное русло. Но куда еще может повести его Ларочжа, не имея никого, кто мог бы противостоять ее влиянию?

Грей ободряюще положил руку на плечо Рен, когда Идуша постучала в последнюю дверь, и она коротко улыбнулась ему. Ей хотелось, чтобы Варго мог пойти с ними, но он все еще медленно поправлялся. Слишком медленно, опасалась Рен. Он выздоравливал не просто без обычной скорости, лишенный жизненной силы Альсиуса, которая помогала ему в этом; он выздоравливал медленнее, чем обычный человек. И хотя он скрывал это с помощью гримас и сардонического остроумия, изнеможение нависло над ним, как саван.

Охранник пропустил их в длинный ряд комнат, стены которых заменяли временные перегородки из бисерных занавесок и решетчатых ширм. В каждом уголке и алькове теснились врасценцы, в их косах переливались цвета всех кланов. — Это все Андуске? — прошептала Рен, обращаясь к Идуше. Это казалось невозможным. Некоторые из тех, мимо кого они проходили, были светлокожими, северными врасценскими, с привкусом Надежры, смягчающим их языки. Другие были явно с юга, одна группа была достаточно темной, чтобы сойти за Изарну, а некоторые говорили с таким густым врасценским акцентом, что она едва различала врасценские слова.

— Нет. Большинство пришло за Годом Великого Сна, — сказала Идуша, щелкая языком, как делали многие уроженцы Надежрана, когда в город приходил семилетний потоп. — Они следуют за хвостом этого старого сточного кота.

Ларочжа. Видеть своих людей так глубоко в святилище Кошара беспокоило Рен.

Затем Идуша подняла тростниковую ширму, и Рен увидела, что внутрь попали не только сторонники Ларочжи.

Кошар сидел в кругу низких походных табуретов вместе с группой людей. Мевиени Рен была рада видеть... а вот двое других — Ларочжа и человек, чье сходство говорило о том, что он может быть только отцом Грея, Якослав Сзерадо.

При виде прибывших Кошар вскочил на ноги. — Шзорса, Грей, я рад вас видеть. Как видите, мы глубоко погружены в планирование.

— Полагаю, у вас не так много времени, — сказала Рен, надеясь, что ее огорчение не заметно. Вряд ли она могла говорить с Кошаром о Ларочже, когда рядом находилась старуха. И если она попросит Кошара поговорить с ней наедине, это будет выглядеть подозрительно. — Вы все еще намерены отправиться в путь до Вешних Вод?

— Мы должны. — Кошар балансировал тростью, сидя. — Это даст нам надежду укрепить контроль до начала Великого Сна. Я бы не стал поступать, как Тирант, и лишать наш народ доступа к водам Владычицы.

Ей хотелось бы убедить его повременить, но Кошар захочет узнать причину, а она не может назвать медальоны в качестве причины. Не могла даже сказать, надолго ли, ведь они до сих пор не придумали, как освободить третью часть души Шзорсы от цепей Униата. Грей сказал, что нет никакой особой церемонии, чтобы отправить длакани в путь, нет куреча или клана, чтобы оплакать женщину без имени.

Сам Грей стоял рядом с Рен, как напряженная опора. Она знала, что он встретился с отцом в доме Алинки; конечно, Якослав тоже должен быть здесь. При воспоминании о рассказах Грея в жилах Рен вспыхнул гнетущий огонь. Годы насилия во имя очищения невинного ребенка.

Сейчас было не время вспоминать об этом. Ни Ларочжа, ни Якослав не смотрели на Грея, и Якослав резко прочистил горло. — Кошар. По поводу Верхнего банка...

— Что именно? — спросила Рен, вновь привлекая к себе внимание. — Я думала, что план состоит в том, чтобы контролировать Старый остров.

— Так и есть. — Кошар поднял руку, чтобы остановить Якослава. — Но даже с учетом того, что ялики на нашей стороне, нужно еще учитывать мосты. Манжеты будут мстить, и их силы превосходят наши. Мы должны занять их другими заботами.

— Какими другими заботами? — спросил Грей. — У тебя так много людей, что ты рискнешь оставить их на Верхнем берегу?

— Я не оставлю никого из наших там, где им может грозить опасность. Но, как я уже сказал, у нас есть ялики. А наручники не могут следить за всем берегом реки сразу.

Рейды. Как Стрецко прошлым летом, в ту ночь, когда они напали на дом Варго. Вельможи и дворяне дельты могли играть в лодочные гонки, но рекой правил клан Крысы. Клан воина, чья нить была окрашена кровью.

— Если насилие выплеснется на берега, — резко сказала Рен, — чем это закончится? В то, что вы сможете захватить Старый остров, я верю; многие живущие там сочувствуют или, по крайней мере, возмущены манжетами так же, как и вы. Но начнете ли вы войну? Есть ли у вас средства для ведения войны? Потому что, если вы нападете на дворян и знатные семьи дельты, где они живут, у вас будет война.

Положив ладонь ей на спину, Грей сказал: — Я знаю кое-что о военной мощи Надежре. Не только о Бдении, но и о солдатах на наших границах, которые обратятся в бегство, если ты дашь им повод. Чего ты надеешься этим добиться?

— Не думайте обо мне так плохо, — сказал Кошар, жестом приглашая их сесть. Рен заставила себя подчиниться, несмотря на напряжение, сковавшее ее. — Наш план — это рычаги влияния, а не кровопролитие. И зиемец его поддерживает. Ну, большинство из них.

Рен задумалась, если ли среди них варадичи. Было ли отсутствие этой карты в ее стопке в Лабиринте провидением? Или ее отсутствие повлияло на то, что происходит сейчас?

Кошар продолжал говорить. — Реку они заблокируют, отрезав Надежру от юга. На востоке и на западе они будут мешать Рассветной и Сумеречной дорогам, как только смогут. Не имея морских кораблей, мы не сможем блокировать порт, но пока мы будем шуметь на Старом острове, торговля Надежры будет задушена с трех сторон из четырех — пока Синкерат не согласится на переговоры.

— Они будут сражаться, — сказал Грей, скорее задумчиво, чем сопротивляясь. — Пограничные крепости не будут сидеть тихо, пока вы совершаете набеги на караваны. Но на реке у вас больше сил, а солдаты, которые сражаются с вашими рейдерами на востоке и западе, — это солдаты, которых нельзя ввести к Надежре. Это... хороший план.

Это был хороший план, и Рен очень хотела бы знать, кто его предложил. Неужели Ларочжа оказался разумнее, чем она думала? Бранек или Якослав — хитрый стратег? Или это от Кошара, или от зиемеца? Слишком многое выходило из-под ее контроля, чтобы она могла спокойно дышать.

Но это было не ее восстание. Как Рен или Аренза, Рената или даже Черная Роза, она была лишь одной из многих. Она не завидовала Кошару, пытавшемуся преодолеть столько препятствий.

Впрочем, она могла бы отметить для него несколько. — Семейная казна Дельты не так глубока, как у дворян, — сказала она. — У большинства из них всего несколько источников дохода, и большая его часть стекается обратно в дворянские карманы. Они почувствуют укус первыми. Но у некоторых есть предки по обе стороны реки; они скажут, что они надэжранцы, а не лигантинцы или врасценцы. Привлеки их на свою сторону, и они помогут тебе опереться на Синкерат.

Грохот тасуемых и скрепляемых карт был столь же вежливым прерыванием, как и прочищенное горло. Ларочжа вытянула одну карту, нахмурилась и положила ее обратно в колоду.

Кошар поджал губы. — У тебя есть понимание, Шзорса Ларочжа?

— Что я могу предложить такого, что говорило бы громче, чем тот, кто провел столько времени среди лиганти? Кто так хорошо знает их и разделяет их кровь. — Сложив руки колодой, Ларочжа опустила глаза. — Кто даже околдовал ребенка моей крови, чтобы тот обратился против своего...

— Остановись.

Голос Грея был мягким, но достаточно резким, чтобы оборвать слова Ларочжи, а рука, лежащая на спине Рен, сжалась так сильно, что задрожала.

На краткий миг губы Ларочжи сжались, словно сдерживая суровый выговор. Но она знала, что у нее есть зрители, и просто сказала: — Видите? Эта старуха будет молчать.

Если бы, подумала Рен. И, конечно, Ларочжа заговорила снова, прежде чем Кошар успел двинуться дальше. — Если я не выскажу свои опасения, то кто их выскажет? Я говорю не за себя, а за Ажераис. И за детей Ажераиса, которые пришли сюда по нашему призыву, чтобы поддержать врасценское восстание.

— Ажераис говорит и со мной, — заметила Рен, сопротивляясь желанию добавить — гораздо более определенно. — Несмотря на мою северную кровь.

Ларочжа положила руку на сердце, как бы удивляясь. — Людей волнует не твое происхождение, а твоя верность. Разве вы не записаны в реестре Лиганти? Связаны скорее чернилами, чем кровью? Многие видели, как ты пришла сюда сегодня; они будут гадать, куда ты уйдешь, когда уйдешь.

Рен напряглась. Если Ларочжа намеревалась держать ее здесь в плену...

— Я не хотела проявить неуважение к почтенной старейшине, — сказала Идуша, склонив косую голову. — Но это такая чушь, что тебя можно принять за повозного мула.

Рука Мевиени безошибочно нашла плечо Идуши. Должно быть, ее хватка была крепче, чем казалось, потому что Идуша согнулась под ней. — А иногда крысу можно принять за кошку, когда она становится слишком большой и смелой. Но Ча Полойный не ошибается насчет характера Шзорсы Арензы. Она много сделала для помощи нашему народу в Надежре. Тихими путями... но они говорят громче, чем недоверчивый шепот, Ча Сзерадо.

Только когда Ларочжа с шипением выдохнула сквозь зубы, Рен поняла, что последнее замечание было адресовано ей, а не Якославу. Это был вежливый способ обращения к врасценскому человеку, но не к шзорсе.

Вырвав плечо из хватки Мевиени, Идуша угрюмо сказала: — Не только тихими путями. Она привела нас к селитре для взрыва амфитеатра, а ее карты помогли нам ее украсть.

Мевиени помрачнела. — Об этом... я не знала. — Она нахмурилась немного левее головы Рен, но Рен знала, что это все равно для нее.

— Мир, — сказал Кошар, как предупреждение, так и мольба. — Шзорса Ларочжа, я благодарю вас за то, что вы донесли до меня эти заботы. Но Шзорса Аренза пользуется моим полным доверием. Она понимает необходимость держать наши планы в секрете.

Рен похолодела. Она даже не задумывалась об этом, а следовало бы.

Трементис. Когда Рен призналась Донайе и Джуне, речь шла только о медальонах, но никак не об Андуске. Это не было умышленным упущением, просто она не подумала об этом.

Но она обещала Донайе честность.

А честность сейчас могла стоить Андуске всего. Если Донайя знала о восстании, она ни за что не стала бы молчать. Какую бы симпатию она ни испытывала к врасценским, она не была настолько глубокой, чтобы смыть возражения против насилия, против того, чтобы выходить за рамки принятых направлений перемен. Она предупредит Синкерат. Старый остров будет потерян, и все, что они приобретут, — это еще пятьдесят лет ответного угнетения.

Но если Рен утаит это от нее... это будет конец. Донайя не могла смириться с предательством еще одного секрета, еще одной лжи. Хрупкая вещь, которую Рен создал с Трементисами, новая семья, рожденная чернилами, а не кровью, сгорит в пыль.

Что бы Рен ни делала, она все равно что-то потеряет. Трементис или новую Надежру.

Рука Грея сжала ее собственную. Ларочжа, увидев это, расплылась в ядовитой улыбке.

Выбора не было — и она не позволила бы Ларочже получить удовлетворение от осознания того, что внутри у нее течет кровь. Рен ответила: — Да проклянет меня Ан Лагрек, если я предам тебя, кошар Юрески Андрейка, в уединении без имени Зеврис.

Ее клятва заставила его выпрямиться от удивления, но он стукнул тростью об пол прежде, чем Ларочжа успела заговорить. — Тогда дело решено, и встреча окончена. Но если ты желаешь, Грей, для тебя у меня есть вопросы о вероятной реакции Бдения.

Рен встала, стараясь не дрожать. Справедливость против семьи. Какой бы выбор я ни сделала, он на руку Трикату. Если она и скатывается все глубже под влияние Изначальных, то, по крайней мере, выбрала путь, который принесет пользу большему числу людей.

По внезапному паническому рефлексу она проверила все карманы, чтобы убедиться, что не взяла с собой медальон. Она не замечала за собой особых способностей к пониманию того, чего хотят другие люди... но могла ли она верить, что не спишет все на собственное мастерство?

Карманы были пусты, и тут Мевиени поймала ее ищущую руку и прижала к себе. — У меня к вам вопросы о вашей помощи Андуске.

Рен позволила оттеснить себя от Кошара и Грея и повела Мевиени к дальнему краю тростниковой ширмы. — Я не знала, для чего вообще используется селитра, когда помогала Идуше украсть ее, — пробормотала она в ответ. — И уж тем более не знала, что они планируют с ней делать.

— Это облегчение, но не то, о чем я действительно хотела поговорить. Есть ли кто-нибудь поблизости, чтобы услышать?

Они остановились в углу, наиболее удаленном от других скоплений революционеров. — Нет.

— Тогда предупреждаю вас. Только Далисва и я знаем, насколько вы избранные Ажераиса. Что касается остальных... Ларочжа говорит правду, когда говорит, что вам не доверяют. Это верно как среди зиеметцев, так и среди андусков. Если весть об этой затее достигнет ушей Лиганти, неважно, сдержала ли ты клятву, данную Ан-Лагреку. Многие будут винить тебя. И они будут искать возмездия.

— Ты боишься утечки? — мягко спросила Рен.

У Мевиени перехватило дыхание. — В такой большой группе? Всегда. Но...

— Мевиени. Рен. — Сладкий голос Ларочжи не преминул опустить вежливое обращение Шзорса. — Пока остальные болтают, я бы хотела поговорить с Рен наедине.

— Все в порядке, — сказала Рен, ответив на вопросительный взгляд Мевиени своим собственным. Слова Ларочжи не могли ранить Рен, а сама она, похоже, была не из тех, кто достает нож. А если бы и выхватила, то у Рен была целая шаль собственных ножей, которыми она могла бы ответить, — от внука, которого Ларочжа отвергла.

Но Ларочжа, похоже, была склонна бросать в сторону Рен только кинжалы, и Рен устала от этого поединка. — Как вы любезно заметили, я не воспитывалась в курече, поэтому мои познания в манерах старейшин весьма скудны. Если тебе есть что сказать, говори.

Жесткая грань исчезла, оставив женщину усталой и обеспокоенной. Хуже всего было то, что это не было похоже на ложь. — Боюсь, я разозлила вас до такой степени, что вы не станете слушать, но все же я должна попытаться. Я подвела нашего Колю. Я должна была убедить своего сына найти ребят, пока не поздно... но мужчины Сзерадо так горды, что порой это лишает всякого смысла. Что бы ни говорили о нем, Груздан остался прежним.

Его зовут Грей. — Дай угадаю. Это прелюдия к тому, что ты предупреждаешь меня, что он проклят.

— Так он тебе сказал. Даже убедил тебя, что это ложь, рассказанная злой старой ведьмой. Но вот. — Ларочжа подняла колоду и протянула Рен веер карт. — Только одна. Повесели меня, девушка с даром Ажераиса.

Рен повидала бесчисленное множество фокусов, начинавшихся с розыгрыша одной карты, но Ларочжа, похоже, не собиралась поражать Рен своей ловкостью рук. Вздохнув, она вытянула одну.

Лицо Равновесия. Карта справедливости и порядка.

— Ты узнаешь ее, — сказала Ларочжа, внимательно наблюдая за ней. — Не саму карту — она имеет для тебя особое значение.

— Она означает Грея, — холодно ответила Рен. — Когда он был в Бдении. Я составила его узор, прежде чем он ушел.

— Конечно, ты увидела больше. Тьма, которая цепляется за его пятки.

Она даже не смогла взглянуть на «Лик Равновесия, — когда он появился на страницах «Рука. — Но это была защита, поднявшаяся против нее, и Грей тут ни при чем. От его узора у нее перехватило горло, и она почти не могла дышать: его искаженное будущее, вызванное его вмешательством в карты. — Что ты видела, Ларочжа? Почему ты так уверена, что он проклят?

Рен подозревала, что Ларочжа вздрогнула намеренно, но не притворно. — Минуту назад ты клялась Ан Лагреком. Маска Разгадки была сердцем его узора, говоря мне, что с нами он никогда не был по-настоящему соткан. На всем его пространстве Маски прокляли его. В его прошлом — Маска Червей, Маска Хаоса; в его настоящем — Маска Воронов. Куда бы он ни шел, он приносит с собой конфликты. Его мать...

— Его мать была больна, — отрезала Рен. — Она была больна, а ты сваливаешь вину на ее младенца-сына. Эта смерть на твоей совести, Ларочжа, и тебе повезло, что их было не двое.

Теперь за милой маской Ларочжи открылась уродливая правда, и старуха побледнела. — Ты думаешь, этот паренек — Лицо Равновесия? Нет, девочка, это гончие правосудия по его пятам. Какое преступление совершил Груздан в прошлой жизни, я не знаю, но он должен за него заплатить. И всегда вместо него расплачиваются близкие ему люди. Его матери больше нет, и брата тоже. Неужели вы обречете на это этих милых детей? Неужели вы обречете на это себя?

Рен подняла карту, чтобы бросить ее обратно Ларочже. Лицо Равновесия смотрело на нее: неулыбчивое, непримиримое. Предполагалось, что награду или наказание за свои деяния при жизни получает длакани, а не та часть, которая перерождается... Но может быть, Грей перенёс какой-то груз из прошлой жизни? Что могло оставить такой след?

Ты знаешь ответ на этот вопрос. Фаэлла сказала ей. И Ларочжа видела его в прошлом самого Грея, в Маске Червей.

След Изначального.

Рен умела скрывать свой шок и ужас, но Ларочжа не заслужила репутацию одаренной шзорсы, полагаясь на проницательность узора. Она кивнула, словно все ее утверждения подтвердились. — Да. Ты видишь это так же, как и я. Но вопрос остается открытым — что ты будешь с этим делать?

Сапоги ударили по половицам достаточно сильно, чтобы она вздрогнула, и тут же Грей оказался рядом с Рен. Он подставил Ларочже плечо, словно даже ее существование не заслуживало внимания. — Я рассказал Кошару все, что мог. Ты готова идти?

— Более чем, — сказала Рен, возвращая карту Ларочже. — Идем. Давайте найдем более чистый воздух и вдохнем его.