Сердце Лабиринта

23

Лицо Ткача

Флодвочер, Нижний берег: 23 Киприлуна

Ожидая очереди на переход через охраняемый мост Флодвочера, Рен, прикрыв глаза рукой, изучала кран, возвышающийся над отключенным нуминатом Западного канала. Верный своему слову, Варго постарался как можно скорее отремонтировать его, благо Кошар разрешил освободить нескольких заложников-лиганти.

Однако даже в случае с конструкцией Варго отремонтировать его оказалось проще, чем сделать. Изначально все семь очагов должны были устанавливаться на место одновременно, а при установке по одному они рисковали расколоть всю конструкцию. Механизм активации уже давно был разобран, и прежде чем вода снова потечет чистым потоком, его работникам предстояло построить новый.

Тем не менее это был обнадеживающий признак прогресса. Иаскат в одиночку оказался более эффективным дипломатом, чем весь Синкерат, кричащий через разломленный мост, чему отчасти способствовал внезапный хаос в Белом Парусе. Без медальона контроль Кибриал над иностранными купцами распался, как дешевая бумага под дождем; хуже того, несколько кредиторов отозвали свои займы прежде, чем Варго и Утринзи смогли снять с нее проклятие. Приходилось искать компромисс.

При условии, что Кошар не потеряет контроль над собственным народом.

Ходили слухи, что его решение отпустить Рен и остальных привело к разрыву между ним и Ларочжей — а значит, и между андусками, которые пошли за ним, и новичками, которые пошли за ней. Если этот раскол станет слишком глубоким, он может поставить под угрозу все, чего они достигли до сих пор. Но у Рен не было возможности вмешаться, и она пока не придумала, как Черная Роза могла бы помочь.

По сравнению с этим ее сегодняшняя цель казалась несерьезной. Однако, ухватившись за один конец нити, она не могла остановиться, пока не распутает ее до конца.

Подготовка была несложной. Несколько вопросов от знающих людей; полдня, проведенного за сплетнями с несколькими молодыми людьми, которые были очень рады поболтать. Этого хватило, чтобы узнать несколько имен и место назначения.

На западе Флодвочера она повернула на север. Мимо одного из пунктов раздачи чистой воды; мимо скоплений врасценских людей, бормочущих о приближении Вешних Вод. Это был еще один пожар, ожидающий своего часа: Если люди начнут верить, что не успеют попасть на Старый остров к Великому сну, на Нижнем берегу могут начаться очередные беспорядки. В последний раз их лишили священного праздника при Тиранте, и никто этого не забыл.

Тревожные мысли — но почти предпочтительнее тех, что пытались впиться когтями в ее разум. То, что она противостояла Гаммер Линдворм, пережила кошмар Фиавлы и помогла избавить мир от Изначального яда, было нелепо, но именно это заставляло ее бояться: трактир Флодвочера, сдаваемый в аренду от подвала до потолка за три критсы.

Она шагнула через ворота во двор, заполненный разукрашенными фургонами, вереницами лошадей и врасценскими повсюду, куда бы она ни посмотрела. Обменивались новостями, заключали сделки, выбивали пыльные одеяла; за открытой дверью конюшни двое молодых людей притаились не настолько хорошо, чтобы скрыть свои неуклюжие поцелуи.

Сердце Рен билось так громко, что она почти ничего не слышала. Лишь импульс понес ее через двор к двери трактира, где с невыразимой скукой этого возраста отдыхал парень на пороге отрочества. С его зубов свисал рулончик коры корицы, конец которого потемнел и стал липким от жевания.

— Вы можете мне помочь? — Рен спросила по-врасценски, прикоснувшись к концу своей косы, чтобы успокоиться. Во рту у нее пересохло. Ей следовало остановиться, чтобы выпить воды. Или привести Грея. Но нет — она должна была сделать это сама. Она должна была знать.

Мальчик поднял голову, в его скучающем взгляде мелькнуло любопытство. Рен заставила себя сказать: — Я ищу Волавку.

— Да. — Мальчик посмотрел на нее ровным взглядом и спросил: — И?

Из собранной ею информации следовало, что в Волавке есть человек по имени Ленисмир; сокращенно, по отчеству, он будет Ленской. Но тот ли это человек, которого она искала? «Я бы поговорила со старейшиной этого куреча.

Мальчик вытащил палочку из зубов, отсасывая с конца плевок. — Старейшины обычно заняты. — Его скучающий взгляд переместился на кошелек, вшитый в пояс Рен.

Он быстро достал сантиры, и парень поднялся с места. — Как тебя зовут? — спросил он, ведя ее через общий зал трактира к алькову, занавеска которого была приоткрыта. — Аи, Ама. Городской стежок, хочет поговорить о торговле.

Женщина быстро закончила поправлять косу и встала, а затем остановилась. Недостаточно закрепленная коса свободно свисала через правое плечо.

Она похожа на меня, подумала Рен, даже когда женщина прошептала: — Иврина?

— Аренза. — Имя сорвалось с ее онемевших губ, едва слышно.

Зеркало женщины упало на пол, звякнув бронзой. Она протиснулась мимо парнишки и протянула руки к щекам Рен. Теплые, израненные дорогой, красные на костяшках пальцев. Ее лицо хранило то же тепло, но было более глубокого оттенка, чем у Рен, и испещрено темными пятнами.

Теперь еще и слезами. — Аренза? Ты... ты девочка Иврины. Должно быть, так и есть. — Рен икнула, а потом обняла ее, и слезы смочили ее плечо.

Одно дело — увидеть кошень, нити которой не обрезаны. Это было подтверждением. Они не изгнали ее.

Но тогда... почему? Почему Иврина так старалась сделать все, чтобы Рен никогда не нашла своих сородичей?

Женщина отстранилась и сказала: — Я Цвеца. Сестра твоей матери. Иврина — она...

Рен покачала головой, прежде чем женщина — ее тетя- смогла выдавить из себя остаток вопроса. — Много лет назад.

Подбородок Цвецы опустился к груди. Голос ее дрогнул: — Аленши, приведи своего деда.

Реакция вызвала у Рен больше радости, чем монета. Как только он скрылся, Цвеца ослабила хватку. Она разгладила сбившийся в кучу хлопок на рукавах Рен в знак несказанного извинения. — Как ты нашла нас? Почему ты не пришла раньше?

Как ответить на этот вопрос? Объяснять можно было всю жизнь. — Я не знала, кто вы такие. Моя мать — она никогда не говорила мне. А ее кошень...

Не успела она договорить, как появился мужчина постарше, ведомый Аленши. Видимо, парнишка передал часть происходящего, потому что, хотя при виде Рен мужчина и попятился к стене, он не упал. — Это правда. О, дитя... на тебе печать твоей матери. — По его щекам потекли слезы. — Моя бедная, потерянная Иврина.

— Она назвалась Арензой, — сказала Цвеца.

По врасценской традиции старший сын назывался в честь деда по отцовской линии, а старшая дочь — в честь бабушки по материнской линии, жены Ленисмира. Аленши поймал старшего прежде, чем тот успел окончательно потерять контроль над собой. По угрюмому взгляду парнишки было видно, что он винит Рен. — Она может лгать. Планирует как-то обмануть нас. Разве Аренза — это не имя той...

— Аленши! — Мальчик вздрогнул от шлепка руки Цвецы по столу. — Присматривай за своими кузенами. Держи их подальше от неприятностей.

Как только он скрылся, словно нашкодивший кот, Цвеца усадила Рен. — Прости его. Он уже в таком возрасте.

Ленисмир поймал запястье Рен через стол, его собственные пальцы были шишковатыми и бугристыми, как коричневые корни, но держали крепко. — Ты должна рассказать нам все.

— Я едва ли знаю, что рассказывать, — сказала Рен, ее голос дрогнул. — Я выросла с мыслью, что вы изгнали мою мать. Из-за меня.

— Никогда, — сказал он, яростно и уверенно.

У нее снова перехватило дыхание. Сплетники говорили, что Волавки не такие... но достаточно было взглянуть на Сзерадо, чтобы понять, что общественное и личное не всегда совпадают. Она приехала сюда, надеясь, но не зная.

Им нужна была Иврина. Им нужна была Рен.

Цвеца сказала: — Иврина покинула нас. Она... О, Маски смилостивились. Из-за тебя, да, но не по твоей вине.

Руки Рен были сжаты так крепко, что болели костяшки пальцев. — Расскажи мне.

— Она была одаренной, моя сестра. Она должна была стать великой Шзорсой. — Цвеца перешла на избитый каденс хранительницы памяти куреча, и только ее беспокойные прикосновения к рукаву Ленисмира выдавали, что она рассказывает их собственную историю. — Мы не богатые куречи, как ты видишь, но мы хорошо заплатили за то, чтобы она пила из этого источника. Чтобы получить от Ажераиса истинное видение.

— Цена была слишком высока, — пробормотал Ленисмир. Рен не думала, что он говорит о плате Аргентета.

— Мы не могли знать, — сказала Цвеца. — Видение, которое было у твоей матери... несколько месяцев она делилась им не с нами. Но любой мог заметить, что оно не давало ей покоя.

— Я. — Рен с трудом выговорила это слово. Она видела, как складывается узор, неизбежный и верный. Разве с Греем не произошло нечто подобное? «Со мной было что-то не так.

— Не так! — Цвеца потянулась к ее запястью, повторяя слова отца. — Но карты, которые выложила Иврина, когда узнала, что вынашивает...

Ленисмир сказал: — Она была уверена, что если ее ребенок станцует канину, то она принесет в мир великий ужас.

Это было так неожиданно, что прорвало напряжение и боль. Танец канины — это объясняет, почему Иврина лгала, почему скрывала свой кошень. Если Рен не знала своих сородичей и думала, что они не захотят ее видеть, у нее не было причин искать их. Но что бы Иврина сделала, когда Рен выросла и была готова...

Выйти замуж.

Танцевать канину с Греем. Вытащить Колю в мир; это не было большим ужасом. Но и он не был просто тенью. Он был достаточно плотным, чтобы к нему можно было прикоснуться.

А потом пришло что-то еще. Что-то, что осталось надолго после того, как рассвет должен был изгнать его обратно в сон. Нечто, рожденное ужасом.

Злыдень.

— Она была права, — прошептала Рен, освобождая запястья. Права, но не в состоянии увидеть все плетение, даже ведомое Ажераисом. Рен коснулась жетона, вплетенного в волосы. — Когда я танцевала на своей свадьбе... Это история на потом. Но я не знаю, почему. Не может быть, чтобы я была зачата только в Великом Сне.

— Я отказываюсь верить, что моя внучка — источник великого зла. — Ленисмир сплюнул в сторону. — Нет, если в этом и есть вина, то она принадлежит тому проклятому духу Маски, который соблазнил ее.

— Это не было соблазнением, Папа. — Цвеца закатила глаза, достойные ее сына, и, вероятно, именно там он этому научился. — Думаешь, голову Иврины так легко было вскружить?

Их слова прожгли туман в голове Рен. — Дух? Какой дух? Я думала, что мой отец — не Лиганти, как я выгляжу?

— Сетерин, — сказала Цвеца. — По крайней мере, когда-то был им. Иврина утверждала, что он был философом, чей дух заблудился во сне.

Если бы Рен не сидела, она бы упала. Последний фрагмент узора был не просто картой; это был штрих мелом, активировавший нуминат. — Ты хочешь сказать, что мой отец — Габриус Мирселлис?

Цвеца ответила на бормотание Ленисмира: — Да, так его звали. Она сказала, что он ходил по этому миру во время Великого Сна, и что в следующем цикле она будет искать его. Чтобы узнать, сможет ли он уберечь всех нас. Мы искали ее и тогда, и в следующем, но...

Но дом Иврины сгорел всего за несколько месяцев до Великого Сна, унеся с собой почти все, что принадлежало ей и Рен. Она едва могла позволить себе еду, не говоря уже о входе в амфитеатр. А через цикл после этого Иврина была мертва.

Габриус. Этот яркий, энергичный дух с такими же, как у Рен, ореховыми глазами так долго пребывал во сне, что жил в нем как в своем родном доме. Что произойдет, если от такого мужчины родится ребенок?

Рен нашла своего отца. А потом она потеряла его, все его связи оборвались, прежде чем она успела понять, что они значат.

Ленисмир снова зарыдал. — Все это время... Где ты была? Что стало с моей Иври?

В горле запершило от слез — за Ленисмира, за Габриуса, за себя — и Рен сказала: — Это не счастливая история.

— Мы — врасценские, — сказала Цвеца. Ее неровная улыбка включала Рен в это утверждение. — Печальные слова лучше, чем молчаливые рыдания.

Рен глубоко вздохнула. — Очень хорошо. — И она рассказала всю историю.

Флодвочер, Нижний берег: 25 Киприлуна

Вот такой должна была быть жизнь Рен, думал Грей, следуя за женой во Флодвочер вместе с остальными членами их группы. Любящий кюреч, а не тяготы Лейсуотера. И все же эти трудности и все, что за ними последовало, привели ее к нему, как и его собственные беды привели его к ней. Как можно было сопоставить эти вещи, страдания и радость?

Услышав впереди музыку, он криво усмехнулся про себя. Из этого можно сделать песню. Как это делали врасценские люди на протяжении несчетных веков.

В трактире, который Волавка делил с двумя другими кретянами, горели разноцветные фонарики, и мелодия, словно дым, поднималась к сумеречному небу. Чтобы отпраздновать возвращение потерянной дочери, они не жалели сил. То, что дочь была наполовину Сетерин, зарегистрированной дворянкой Надежры и знаменитой или печально известной Шзорсой, которая должна была стать следующим оратором Ижрании, только еще больше обрадовало их.

— Она здесь! — крикнул жилистый парнишка с хитрыми янтарными глазами и девочкой, ровесницей Иви, на плечах. — Аренза Ленская Волавка, кто идет с тобой, и что привело тебя из твоих странствий?

Это было старое дорожное приветствие. Требовать подарков было невежливо, но в путешествиях, когда встречаются родственники, все было иначе. После того как Рен сказала, что хочет познакомить свою семью с Волавкой, Грей предупредил остальных, чего им ждать, чтобы они не пришли с пустыми руками.

Тесс, как и следовало ожидать, привезла ткань: караванное одеяло, стеганное из богатого коричневого шелка, атласа цвета речной искры и бархата с кошачьей мягкостью. Седж, что не менее предсказуемо, принес алкоголь: Грей отговорил его от зрела, поэтому вместо него была бутылка хризантемового вина. Павлин принес выпечку, но его представление натолкнулось на неожиданную мель. — Я еще не член семьи, — сказал он, — но мы с Тесс собираемся пожениться, так что...

— Вы кто?

вырвалось у Грея и Рен одновременно. Тесс и Павлин переглянулись; затем Тесс закрыла рот обеими руками. — О, Крон, укоряй меня за глупость... Мы никогда тебе не говорили. — Щеки запылали, она переместила руки на бедра. — Ну, это же был день вашей свадьбы! Мы не хотели отвлекать! А потом тебя не стало, и...

Рен прервала объяснение, обняв ее. — Яркие новости нас бы не отвлекли, — проговорила она в кудри Тесс, в то время как Грей заключил Павлина в свои объятия, а Седж пробормотал что-то совсем не злобное о проклятых соколах. — Я так рада за вас обоих.

Волавка терпеливо ждали поздравлений, одна измученная дорогой гаммерша уже в третий раз вытирала слезы платком. Отвлекая их внимание от цели, Грей вышел вперед, стесняясь прикоснуться к своей щетинистой свадебной косе. — Я — Грей, муж Рен. Когда-то нити связывали меня с куречем и кланом, но теперь нет.

До сих пор подарки принимал Ленисмир, но теперь его место заняли двое мужчин. Первым был куренной Волавки, а вторым, к удивлению Грея, — старейшина клана Дворник. — Потеря Кирали — приобретение Дворника, — сказал последний, процитировав известную басню о том, как лисы воспитывают детенышей енота как своих собственных.

Вождь куречей кивнул. — Действительно. Ты желанный гость среди нас, как Грей Ноески Волавка.

При звуке имени матери вместо имени отца горло Грея сжалось от желанных слез. Затем часовой парень хмыкнул. — Это доказывает, что лучше быть куриным воришкой, чем сточным котом! — Он пригладил волосы, взъерошенные легким шлепком Цвецы. — Я хорошо сказал!

Это ослабило напряжение, и Грей усмехнулся. — Похоже, Рен — не единственная Волавка с даром Ажераиса. — Взяв в руки клетку, которую он нес всю дорогу из Истбриджа, он откинул матерчатую крышку.

Толстая курица внутри недовольно пискнула. Ей было все равно, что она — традиционный подарок мужа семье жены; она просто знала, что ее милое темное убежище вдруг стало очень светлым. Грей снова опустил ткань. — Не украдена. Но подарена в надежде, что каждый день к тебе будет приходить новое богатство. — Курица была должным образом передана Ленисмиру.

За ней последовали Алинка с ожидаемым даром целебных тизанов и Иви с неожиданным предложением — куклой Эльсивин. Ленисмир осмотрел ее с серьезностью человека, воспитавшего много детей и внуков, а затем вернул, сказав: — Я должен рассчитывать на то, что храбрая Элсивин будет храниться в твоих руках, а ее мечты — в твоем сердце.

Как только Иви торжественно приняла это поручение, Грей не слишком мягко подтолкнул Варго вперед. Его брат привел пять вариантов отговорок, чтобы не присоединяться к ним, большинство из которых были связаны с комфортом Алинки. Все они были прерваны, когда Рен коснулась его запястья — браслета с узлом и бледным шрамом под ним — и напомнила, что он связан вдвойне.

— Я Варго. Я не родственник варади, что бы там ни говорили слухи. — Он провел пустыми руками по ворсу своего ворсистого плаща — нехарактерное признание нервозности. — Боюсь, мой подарок все еще находится у мастера, ожидая последних штрихов. Подумал, что у этих двоих может быть свое мнение о новом караване. Даже если остальные члены семьи скорее воспользуются им, когда вы вернетесь в дорогу.

Варго решил держать подарок в секрете, а потом преподнести его более экстравагантно, чем следовало. И все же сердце Грея заколотилось от благодарности и тепла. Не обращая внимания на восклицания Волавки, смущение и одобрение, а также на то, что один гафер качает головой по поводу молодых; сияющие глаза Рен говорили то, что Грей не мог озвучить. Варго дал им дом. Точно так же, как он сделал это с таунхаусом в Вестбридже: дом для каждой половины их жизни.

Вполне уместно, что после того, как волнение улеглось, Джуна вышла вперед последней. Донайя отказалась прийти сегодня вечером — не из-за нежелания, подумал Грей, а из-за осознания того, что ее присутствие сделает и без того неловкую встречу еще более жесткой. Ее дочь будет служить первым, предварительным посольством от Трементиса к Волавке.

Джуна стянула перчатки, пока они не снялись. Я — Джуна Трементис. Двоюродная сестра Рен по регистру. Мне сказали, что пряности — хороший подарок, вот я и принесла. — Она передала небольшой ларец с традиционным шафраном и солью. — Но я хотела сделать больше, если это возможно. Не знаю, как пойдут дела, переговоры и все такое. Но если в этом году на Великий Сон будут раздавать обычные ваучеры, Дом Трементис с радостью отдаст наш Волавке.

Музыканты во дворе все еще играли, и Флодвочер шумел как обычно, но над входом во двор опустилось покрывало тишины. Волавки знали, что Рен была усыновлена в благородном доме... но одно дело знать, а совсем другое — когда перед ними стояла Джуна и предлагала то, что в более справедливом мире принадлежало бы им по праву.

Дворнич уладил этот вопрос несколькими короткими словами. — Мы рады видеть тебя среди нас, Джуна Трементис, — сказал он, и она заметно выдохнула.

Это не делало ситуацию менее странной — лигантинская дворянка на врасценском празднике. Но это была осторожная странность, а не враждебная. И, глядя на смешанную группу, которую привела Рен, — Павлин, Седж, Варго Надежран, Тесс с рыжими ганлечинскими волосами, — Грей подумал: вот кто она такая. Если она им нужна, они должны позвать тех, кто придет с ней.

Волавка-куренек велел им войти, и сумерки перетекли в бурлящую ночь, а Рен представили всем волавкам, которые еще не были с ней знакомы: бесчисленным кузенам, тетушкам и дядюшкам, всем, кто хотел узнать о ней. До них доходили слухи о мошеннице, обманувшей Лиганти, но они и представить себе не могли, что эта мошенница — одна из них. Она была на пути к тому, чтобы стать новой Умницей Натальей, и, как с весельем подумал Грей, они даже не знали о Черной Розе.

Для него этот праздник был пиром для изголодавшегося сердца. Даже в детстве его никогда не принимали по-настоящему радушно, и, оборвав нити всего за неделю до этого, он был потрясен тем, что вдруг оказался вплетен в семью, которая не испытывала к нему никакой неприязни. Ему было легче помогать другим: он учил Джуну танцевать, направлял Тесс к молоточницам, с которыми она могла заниматься вышиванием, предостерегал Павлина от блюда, в котором была большая доза исарнийского перца, и передавал его Седжу. Варго почти не нуждался в помощи: Он уже склонил голову перед несколькими измученными дорогой старейшинами, и разговоры о торговле витали в воздухе, как дым от костра. Грей ожидал, что к рассвету будет заключено не менее трех сделок.

Он думал, что почти не встретит Рен до конца ночи, но через некоторое время она пришла и уселась рядом с ним на дорожный сундук. Пряди волос выбились из косы, окаймляя ее лицо, словно кружево. Широко раскрыв глаза, она сказала: — Маски смилостивились. Когда-то у меня почти не было семьи, а теперь мне нужна карта, чтобы отслеживать их.

Он подозревал, что это не только расширенные ряды Волавки, но и Трементиса, наложенные друг на друга, как фигура, которую инскрипторы называют vesica piscis. Врасценские в одном круге, Лиганти в другом, а Рен в промежутке между ними. Плюс Тесс и Седж; обычно клятву, которую они давали, должен был засвидетельствовать куренич Рена, но он, похоже, был готов принять ее постфактум. Плюс Грей, а через него — Варго.

И Мирселлис, подумал Грей. Рен все равно хотела спасти его дух; она чувствовала, что обязана это сделать, после того как втянула его в их проблемы. Теперь, когда она знала правду, ее ничто не остановит, даже если задача окажется невыполнимой.

Но только не сегодня. Рен прислонилась к нему и вздохнула. — Как это делается, когда врасценские браки заключаются с чужаками на Рассветной и Сумеречной дорогах? Кто к чьей семье принадлежит?

— Это сложно, — сказал Грей. — И это зависит от того, о ком идет речь.

Он обнял ее за плечи, и она прижалась к нему. — А можно быть и тем, и другим? — спросила она. — Волавка и Трементис?

В Надежре ответ обычно был отрицательным. По закону никто, связанный с Рен узами брака или кровью, не считался Трементисом, если только он не был внесен в реестр. У Грея не было даже статуса контрактного мужа. У них не было времени решать, что с этим делать.

Но в Надежре знатные семьи обычно не усыновляли врасценских. Смешения случались, бесчисленное множество раз за последние двести лет, но лишь немногие из них пользовались юридическим признанием.

Грей поцеловал ее в макушку и посмотрел на торжество в честь дочери Волавки, альты Верхнего берега. — Возможно, теперь это удастся.

К ним подошел Дворнич, и они оба поднялись на ноги. — Благодарю вас за вашу доброту к Джуне, — сказала Рен, дернувшись, словно рефлекторно желая сделать сетеринский реверанс от Ренаты.

Улыбка мелькнула в уголке рта Дворнича. — Поблагодарите меня за большее через мгновение — или нет, возможно. С Мишкиром я уже говорил.

Употребление имени Киралича напоминало о том, с кем они разговаривают. Старейшины кланов не были правителями; они не управляли ни одним из городов-государств на юге. Тем не менее они обладали огромной властью и авторитетом во Врасцане.

Подобно актрисе, меняющей маски, новообретенная дочь стала политическим тактиком. — О переговорах.

— О Ларочже Сзерадо, — сказал Дворнич. — Раньше мы мало что могли для тебя сделать; благодаря ей все знают, что твое единственное положение среди нас — положение, завоеванное сомнительным путем. Без родни, без куреча, без клана...

Все, что теперь было у Рен. Грей вдохнул, гадая, действительно ли Дворнич целился туда, куда думал.

На протянутой Дворничем руке покачивался замысловатый амулет в виде лисьего узла. — Говори от моего имени, — сказал он.

Пульс Грея участился. В глазах Синкерата зиеметсы были чужеземными державами; официально они не могли вести переговоры от имени надэжранцев. Поэтому старейшины кланов неофициально выбирали представителей: врасценские, родившиеся и выросшие в городе, без официального звания, но с правом голоса в советах Кошара.

Рен пока не принимала амулет. — Как вы хотите, чтобы я говорила?

— Так, как ведет тебя Ажераис, — сказал Дворнич. — И я молю тебя говорить громче, чем какой-нибудь каркающий ворон.

Чтобы сместить Ларочжу, потребуются не только слова. Но Рен приняла амулет, ее пальцы обвились вокруг его шелковистых завитков. — Так или иначе, я это сделаю.

Флодвочер, Нижний берег: 25 Киприлуна

После почти двух часов объятий, хлопанья по спине и недостатка вина, чтобы сделать их желанными гостями, Варго сбежал с шумной встречи Волавки. Расположение во Флодвочере давало ему готовое оправдание: от постоялого двора до комплекса Изарны было всего несколько колоколов ходьбы.

И давно пора было навестить ее. Может, Варуни и немногословна, но между молчанием и уклонением есть разница.

Она не поехала домой в Изарн, пока Варго путешествовал по кошмару Фиавлы, навеянному Изначальными. Вместо этого она была во Флодвочере, склоняя исарнского посла к поддержке врасценского восстания. Должно быть, она кому-то досадила, потому что секретарь посла привел Варго во двор, где тренировалась Варуни, не потрудившись предупредить ее о гостье.

До Вешних Вод оставалась неделя, так что туманы, выдыхаемые рекой, были чисто природным продуктом, но это не уменьшало прохлады, сопутствующей им. Несмотря на погоду, Варуни переоделась в одежду, которую предпочитают носить к югу от гор, отделяющих Врасцан от Изарна: хлопковая туника без рукавов, облегающая фигуру и окрашенная в глубокие пурпурные и зеленые цвета, с объемными белыми брюками, полными в бедрах и плотно облегающими икры.

Ее взгляд на мгновение метнулся к нему, но она не остановилась, а медленно, стаккато пошла через двор. Цепочка мелькала, меняя направление, когда она наматывала ее то на локоть, то на ногу, то на шею. Единственными звуками были звон стали и ровное дыхание Варуни.

Возвращаясь обратно, она не остановилась на переходе от уложенной грязи к вымощенной камнем дорожке. Цепочка проносилась все ближе и ближе к лицу Варго, и он ощущал каждый ее пролет как дыхание любовника.

Повернув локоть, Варуни поймала конец, перевернула цепочку и снова поймала ее, чтобы она аккуратно сложилась в руке. Никакой опасности для Варго.

Если только она не решит ударить его.

Впрочем, она и не собиралась этого делать. — Тот звук колокола, который все слышали, — сказала она, снимая полотенце с крючка на стене и вытирая пот. — Это был конец?

— Да, — настороженно ответил Варго. Он не забыл, что во время их последнего разговора он признался, что чуть не применил к ней Сессат.

Она тоже не забыла. — Тебе есть что мне сказать?

— Мне не следовало думать об использовании медальона, чтобы заставить тебя остаться.

— И?

И? О. Точно. — И я не должен был опираться на твой страх перед этим, чтобы заставить тебя уйти.

— Нет. Не стоило, — сказала она.

А потом ударила его.

Позже, когда он сидел на дорожке, прислонившись спиной к перилам, а кровь из его носа вытиралась ее потным полотенцем, она опустилась перед ним на корточки. — Похоже, ты снова стал заживать быстрее, чем пьяный, отрицающий, что он навеселе, — сказала она, не обращая внимания на его шипение, когда она отдернула полотенце, чтобы осмотреть свою работу.

— Да, после того как мы вернулись из... Подожди. Ты не знала? — потребовал Варго, осторожно проверяя свой больной нос. Спустя мгновение он уловил ее лукавую ухмылку. — Да пошел ты.

— Я предпочитаю быть той, кто трахается, — сказала она, и это говорило о ее отношениях с Седжем больше, чем он хотел знать. Она избавила его от необходимости зацикливаться на этом, спросив: — Ты все еще отравлен чем-нибудь?

Она заслужила его честность. — Такой яд так просто не проходит. Может пройти не одна жизнь, прежде чем я очищусь. Но... он не может навредить никому другому. Я не могу причинить вред кому-то еще. По крайней мере, не так.

Варуни кивнула. Затем она сказала: — Я все равно вернусь домой.

Он был готов к этому; его плечи не опустились. — Понятно.

Молчание длилось достаточно долго, чтобы он потянулся за словами, но их не нашлось. Тогда Варуни фыркнула. — Я уезжаю домой погостить. Вернусь осенью. Постарайся, чтобы тебя не убили до этого.

— Это была проверка?

Варуни ударила его по плечу, что было совсем несложно по сравнению с тем, что она нанесла ему удар по носу. — И ты ее прошел. Поздравляю. В награду ты поможешь мне найти подарки, чтобы отвезти их моей семье. У меня много кузенов.

Исла Трементис, Жемчужина: 26 апреля

В тот момент, когда Рен спешила по ступеням поместья Трементис, а Грей и Варго шли за ней по пятам, начался долгожданный ливень. Хотя Скаперто в рамках переговоров организовал доставку воды на Старый остров под тщательным контролем, даже кратковременный дождь улучшил бы ситуацию.

Стряхнув капли, налипшие на плащ, она спросила Колбрин: — Донайя здесь?

— В своем кабинете, альта. — Поведение Колбрина по отношению к ней не претерпело изменений после разоблачений; пока она была зарегистрированным членом Трементиса и не причиняла вреда Донайе, его манеры оставались безупречными. Но в нем чувствовалось врасценское происхождение, знала Рен, и иногда она задавалась вопросом, какие мысли скрываются за его вежливой, дисциплинированной маской.

Мысли Донайи было гораздо легче прочесть. Когда вошел Варго, ее теплое приветствие в адрес Грея остыло до замкнутого радушия, хотя она не сразу потянулась за перчатками. — Я не ожидала, что вы двое приведете с собой компанию. Эрет Варго. Похоже, вы в добром здравии.

::Я не понимаю. Почему она до сих пор тебя недолюбливает?

::Это игра, в которую мы играем, старик.:: Варго выглядел скорее забавным, чем обиженным. Взяв голые пальцы Донайи в свои, обтянутые серой ворсистой кожей, он поклонился со всей элегантностью, которая не была ему присуща от рождения. — Недобрые пожелания моих врагов не дают мне покоя — не так ли, Эра Трементис?

Губы ее сжались в непрошеную улыбку, и она спрятала свою руку под новым плащом из мягкой розовой саржи. — Что привело вас всех троих ко мне?

Рен опустилась в кресло. Ее ум рефлекторно потянулся к изящным способам сформулировать новость, но в эти дни Донайя предпочитала прямую откровенность. — Я узнала, кто мой отец. И даже по меркам моей жизни это...

::Сложно: сказал Альсиус, и Варго повторил его слова, дернув губами.

Взгляд Донайи метнулся между ними. — Политически сложно?

— Метафизически. — Рен прижала пальцы к бровям. — Вы слышали о сетеринском философе Габриусе Мирселлисе?

— Мне знакомо это имя.

— Более двухсот лет назад он прибыл в Надежру и потерял свой дух в Сновидении Ажераиса. Но во время Великого Сна он может проявляться — настолько сильно, что, по-видимому, может породить ребенка.

На мгновение Донайя осталась совершенно неподвижной. Затем смех вырвался из нее в лае, достойном Тефтеля. Потом еще и еще, пока она не согнулась в коленях и не задыхалась. — Совершенно неуместно. Прошу прощения, — проговорила она между хрипами, отмахиваясь от предложения Грея о помощи. — Только... неудивительно, что у тебя появилась привычка лгать. Кто поверит правде?

Конечно, ложь иногда была удобнее. Рен все время вспоминала, какую боль причинила Ленисмиру и Цвеце, рассказывая им о своей жизни и жизни матери. Возможно, она собиралась расстроить и Донайю. — Мы общались с его духом еще до того, как я узнала, что он мой отец... Я объясню позже, если вы захотите. Проблема в том, что все связи с ним во сне были прерваны. Так что теперь у нас нет способа найти его.

— Если только мы не придумаем как, — сказал Варго. — Вот тут-то и пригодятся мои услуги по нанесению надписей.

Рен предпочла бы, чтобы это была Танакис. У Варго не было ни восхищения кузины Мирселлисом, ни ее увлечения узорами. Но с ее травмой Танакис была не в состоянии заниматься надписями — да и вообще не была готова к компании. При первой же возможности она удалилась в свой городской дом, несмотря на яростные возражения Донайи. Рен тоже беспокоилась, что Танакис осталась одна, и только ее служанка Злата могла обработать такую ужасную рану. Она даже не была уверена, что они в Белом Парусе: никто не открыл дверь, когда она постучала.

А может, дверь была закрыта только для нее?

Молчание затянулось достаточно, чтобы Донайя смогла восполнить недосказанное. — Вы хотите, чтобы этот Мирселлис был внесен в реестр Трементисов.

— Как мой отец. Да. — Рен возилась с вишневым кантом своего сюртука. Для этого визита она надела лиганти и перчатки; если она намеревалась принять своего отца-сетеринца, было бы правильно признать ее северное наследие. — Не знаю, если он этого пожелает. Сомневаюсь, что он вообще знает, что у него есть ребенок. Но все наши попытки найти его не увенчались успехом. Когда мы восстановим его, он сможет принять решение сам.

Донайя опустила лоб на кончики пальцев. — Ты знаешь, что я не делаю этого не всерьез. Записывая человека в свою семью, я делаю его членом семьи.

Как шрам на запястье Рен и те, что были у Грея и Варго. Рен сказала: — Если ты предпочитаешь, чтобы мы не...

— Дело не в том, что я предпочитаю. Дело в том, чего хочешь ты... — Донайя запнулась, горько улыбнулась и сказала: — Чего ты хочешь. Если для тебя важно, чтобы он был твоим сиром, то это важно и для меня. Но если это просто прагматичный способ решения проблемы...

Тогда они могли бы сделать это другими способами. Добавить его в реестр Варго — Альсиус уже предлагал это сделать — или проигнорировать тот факт, что Фульвет регулирует такие вещи, и создать новый.

Рен подумала о Габриусе, о том, как она ощутила его дух, когда нуминат призвал его в свое тело, чтобы он мог говорить с остальными. Неужели только этот опыт заставил ее почувствовать его таким знакомым, таким родным? Разве ее так волновало бы, когда его нити были оборваны, если бы это обладание не создало между ними странную связь?

Вопрос был в конечном счете бессмысленным. Какой бы путь они ни проделали, теперь она стояла именно здесь. С того момента, как Габриус вытащил ее из ловушки Изначальных, он ей нравился. И да, для нее имело значение, что в нем текла ее кровь, какой бы спектральной она ни была. Она была достаточно врасценской, чтобы это имело значение.

— Он хороший человек, — тихо сказала Рен. — Не могу сказать, волнует ли его то, что я его дочь. Но... мне не все равно, что он мой отец.

Донайя поднялась и достала из ящика за своим столом футляр со свитками. Древесина была богатой и хорошо обработанной, ленты и крепления сияли трикатской бронзой. Открыв футляр и развернув тяжелый свиток, она хмуро посмотрела на них. — Надеюсь, ты не против поработать здесь, — обратилась Донайя к Варго. — Я бы не хотела, чтобы наш реестр рассыпался, как ковер, нуждающийся в чистке.

Он помахал своим прямым клинком. — Я могу выступать где угодно, Эра Трементис.

Намек в его голосе заставил ее нахмуриться, но она отступила в сторону и позволила ему начать.

Грей налила Рен чашку чая и добавил в него ажу, пока Варго восхищался масштабами защиты, наложенной Танакис, а Рен старалась не думать о кузине. Пока она пила чай, Донайя устроилась на диване рядом с ней. — Как прошли дела с Волавкой? Джуна сказала, что все были добры, но она переняла склонность Леато опекать меня.

— Не буду притворяться, что не было неловкости, но... — Рен сжала руку тети, перчатка прижалась к коже. — Я бы хотела, чтобы ты с ними познакомилась.

Донайя похлопала ее по руке. — И я познакомлюсь. Хотя при том, как сейчас обстоят дела, кто знает, когда это станет возможным.

Это был косвенный способ сказать то, чего они оба боялись: Чем дольше шли переговоры между Синкератом и Стаднем Андуске, чем ближе они подходили к Великому Сну без решения, тем больше вероятность того, что все рухнет.

Работа Варго заняла не больше ажа. К тому времени, как он закончил, Рен начала проникать в сон.

Она никогда не смотрела на регистр во время прядения. Четкие линии нуминатрии превратились в прекрасный гобелен, расцвеченный теплыми тонами Триката. Даже смерть не отрезала их; семья оставалась семьей и после их ухода. Защита Танакис была тонкой сетью, фильтрующей нити, идущие от ее имени к Донайе, Джуне, Танакис, всем Трементисам — и другим, ответвляющимся от поверхности регистра.

И новая нить, непрочная, но присутствующая. Связь с Мирселлисом.

Когда Рен сосредоточилась на ней, на мысли о том, что Габриус — ее отец, она запела, как струна арфы: одна-единственная нота отозвалась в сложной гармонии с другими. Сердце защемило, и Рен подумала: — Если бы только Танакис была здесь, чтобы увидеть. — Как нити и люди сплетаются в семью, как ноты и мелодии превращаются в песни. Она пыталась придумать, как потом опишет это кузине, когда нить внезапно осветилась... и тут Габриус оказался рядом, опустившись на колени на ковре перед ней.

На мгновение он задыхался, словно выныривая из реки. Затем он поднял голову, и глаза его расширились.

Значит, это было не просто мое воображение. Ваше лицо... mirabile scitu. Я вас знаю. Или... то есть... вы похожи...

— Иврина Ленская Волавка, — мягко сказала Рен. — Вы встречались с ней в Великом Сне, много лет назад.

Бледный палец провел по линии, соединявшей их. Я помню ее. Она и я... — Слабый румянец окрасил его полупрозрачные черты. Полагаю, то, что мы сделали, стало очевидным. Вы ее дочь?

Очевидно, но он все еще не осмеливался сделать такое заявление. — И твоя.

Он вскинул подбородок, словно раскаиваясь, но затем его взгляд встретился с ее взглядом. А что с Ивриной?

— Она умерла. Много лет назад.

Для остальных она разговаривала с воздухом. Они говорили на врасценском, которого Донайя не понимала, но она должна была знать, как звучит скорбь. Ее рука крепко сжала руку Рен. Альсиус оторвался от плеча Варго и застыл в центре ее взгляда, словно усилием воли мог показать ему, что она видит.

— Я узнала о нашей связи совсем недавно, — сказала Рен. — Когда нашла Волавку для себя.

Вот как... Габриус коснулся нити, и она почувствовала отклик в своих костях.

— Нет. Связь с Сетерином для отца Сетерина. — Она махнула рукой на стол, на радужные нити, испещренные чернилами и пергаментом. — Теперь вы записаны в реестре моей семьи как Алтан Габриус Мирселлис Трементис. Если пожелаете.

Он удивленно отпрянул назад, бросив взгляд на стол. Что он увидел, глядя из сна в мир бодрствования? Неужели перед его глазами все тот же гобелен?

В этот раз она была единственной, кто мыслил слишком метафизически. Габриус сказал: — Ты альта? Как это получилось?

Это вызвало у нее смех. Они познакомились, когда она была под маской Черной Розы; потом он овладел ею — не правда ли , очень странная мысль, если подумать, — потом он видел ее мельком, когда пытался помочь им разорвать цепь Униата. Достаточно долго, чтобы распознать в ее чертах знакомые черты, но так и не смог узнать, кто она такая. Какую жизнь она вела.

Рен повернулась к Донайе, пропуская сквозь сон слои усталости и печали, пока не увидела под ними женщину, сильную и упругую, как речной тростник. Тростник несокрушимый: Ей не нужна была колода, чтобы понять, что это карта Донайи. В Лиганти Рен спросила: — Можно ли принести свежий чай? Мне нужно многое ему рассказать, пока длится ажа.

— Конечно. — Донайя встала, оправляя юбки. — Мы...

Дверь распахнулась, впуская Скаперто Квиентиса. Щеки его раскраснелись от гнева, а потускневшие от времени золотые волосы были в беспорядке. — Эти проклятые Андуске зашли слишком далеко. Донайя, ты не поверишь...

Он остановился, увидев Рен и Варго. — Вы двое. Если парня искалечат, вы будете за это отвечать.

Рен вскочила на ноги. — Какого парня?

Он ответил ей, но его хмурый взгляд был обращен на Варго. — А ты как думаешь?

— Иаскат, — сказал Варго, и его компас с глухим стуком упал на пол. Грей протянул руку, чтобы поддержать его.

Скаперто швырнул в Варго скомканную пачку бумаги. — Этот их узор говорит, что ее карты доказывают, что он только тянет время, дает обещания, которые не намерен выполнять, а мы в это время собираем солдат, чтобы перебить их всех. Я не стану отрицать, что Керулет продолжает военные приготовления, на всякий случай...

— Но Иаскат ведет переговоры из лучших побуждений, — сказала Рен, когда Грей опустился, чтобы поднять пачку. Она знала его достаточно хорошо, чтобы поверить в это, — и Ларочжу тоже знала достаточно хорошо.

— Что они угрожают сделать? — Тихий гнев Варго прошелся по коже Рен, словно паутина, оставив после себя холодную дрожь. Он объявил, что восстановление нумината Западного канала зависит от безопасности Иаската, но вряд ли бы он остановил ремонтные работы, когда они были так близки к завершению. А это давало Ларочже возможность влиять на ситуацию.

Грей разгладил бумагу на столе. Он произнес контролируемым голосом: — Традиционное наказание Аргентета за ложь и подстрекательство. Раздвоение языка.

— По крайней мере, он это переживет. — При всем пренебрежении, прозвучавшем в словах Варго, его ровный тон говорил о том, что, если они пойдут на это, кое-кто пожалеет об этом. — Когда и где?

Решение Варго было кровавым. Вопрос был только в том, сможет ли Рен найти лучшее. Посмотрев на нее, Грей сказал: — Они делают из него публичный пример. Девятое солнце, на площади Санкросс.

Это не давало им много времени — что, несомненно, было сделано специально. Рен подсчитала. Она все еще будет в аже, но не настолько, чтобы не справляться с работой, особенно с Греем, который будет вести ее.

Она почти забыла о Габриусе. Он встал, привлекая ее внимание. Вы нужны в другом месте. Поклон отменил все извинения, которые она могла бы принести. Идите. Теперь, когда я знаю... у нас будет много возможностей поговорить снова.

Она надеялась, что это правда. Когда Габриус все глубже погружался в сон, она сказала: — Дворнич сделал меня своим представителем. Я могу попасть на остров. Возможно, и вы двое тоже. — Это относилось к Грею и Варго, которые в прошлом помогали андускам. Но о Донайе и Скаперто не могло быть и речи.

— Я сам займусь приготовлениями, — сказал Скаперто. Не похоже, чтобы они были менее кровавыми, чем у Варго. Ему нравился Иаскат, но он был настроен благожелательно.

— Не делай ничего необдуманного, — умоляла Рен. — Когда мы доберемся туда...

Что тогда? Дерзкое спасение Черной Розы? Это только спасет Иаската, но не решит основную проблему.

— Как только мы доберемся туда, — сказала Рен, ее голос помрачнел, — мы разберемся с Ларочжей.

Санкросс, Старый остров: Киприлун 26

Чтобы облегчить переговоры, через провал в мосту Восхода теперь был перекинут один настил. Лица улыбнулись Рен; охранявшие его андуски узнали Грея и Варго и не стали оспаривать амулет с лисьим узлом, который Рен им всучила. Потом они бежали по улицам Доунгейта к площади Санкросс, а впереди раздавался слишком знакомый голос, кричавший в рупор.

Между ними была стена из тел. — Я найду другой путь, — пробормотал Варго, а потом исчез. Рен подозревала, что его «другой путь» будет включать в себя ножи, нуминатрию или и то и другое. В эти дни у него в карманах всегда было несколько таких взрывных нуминатов.

Она должна была не допустить, чтобы все зашло так далеко. Не потому, что она винила Варго, а потому, что, если все пойдет по этому пути, остановиться будет невозможно. Если покалечить Иаската, Синкерат нанесет ответный удар; если Синкерат нанесет ответный удар, это будет открытая война.

Возможно, они уже опоздали.

И Грей, и Рен имели богатый опыт пробираться сквозь толпу и грязно драться, когда проскользнуть было уже недостаточно. Оставляя за собой гневные протесты, они все же сумели прорваться на открытое пространство в центре.

Там Рен нашла Иаската, прикованного к столбу для порки на площади, с плакатом на шее: — Я всех обманываю. — Ажа покрыла его тенями бесчисленных людей, которые страдали в этом месте, истекая кровью за великие и малые преступления или просто за то, что разозлили неверного. Но, моргнув, Рен увидела, что Иаскат, похоже, еще не ранен, а щипцы и ножи на столе перед ним чисты.

А Кошар стоял между Иаскатом и людьми Ларочжи, подняв в защиту трость.

— Как быстро вы ополчились против меня? — потребовал он. Его слова были обращены не только к Ларочже, но и к ее сторонникам. Они носили узловатые амулеты вождей куреча, и их было больше, чем тех, кто колебался по краям противостояния. Идуша стоял, сжимая в руках толстокожего мужчину, хотя его разбитый и окровавленный нос говорил о том, что ему пришлось нелегко. — В лабиринте в Семи узлах ты заявила, что наша Госпожа направила тебя поддержать меня. Что было ложью: твои слова тогда или твои слова сейчас?

Затем его взгляд упал на Рен — и на Ларочжу тоже.

Нити вокруг старухи тянулись, как паутина, но она не была добродушной прядильщицей, с изяществом танцуя на их нитях. Ее шаг, когда она подалась вперед, с бесстрастной силой приземлился на укутавшие ее нити. — Да, Андрейка, расскажи нам о той ночи в Семи Узлах. Когда демоны, осквернившие сон нашей госпожи, пришли к вам на помощь, призванные, без сомнения, этим безродным узлом! — Ее рука резко поднялась и указала на Рен.

Вот так идея. Рен не была уверена, что она или Грей смогут вызвать Злыдня, но попытка сделать это сейчас только укрепит сети Ларочжи.

Как и на мосту, она бросилась туда без подготовки. Но что еще оставалось делать Рен? Иаскат наблюдал за ней с немой надеждой, Варго нигде не было видно. Кошар готов был потерять контроль над восстанием. Удар по Ларочже сделал бы ее мученицей, но простое осуждение имело бы эффект камешка в Дежере.

У Рен была с собой маска Черной розы. Но прежде чем она успела разыграть последнюю карту, Грей перехватил ее запястье и не дал ей опуститься в карман.

Он заговорил с Ларочжей, но достаточно громко, чтобы все слышали. — Ты всегда была так быстра, чтобы изрекать яд против тех, у кого нет от тебя защиты или щита. Яд столь силен, что довел до смерти твою дочь от брака, увел твоих внуков далеко от родного куреча. Скольких других ты заставила страдать, слишком напуганных и трусливых, чтобы высказаться?

Грей повернулся и жестом указал на толпу. Рен почувствовала, как дрожит его рука на ее запястье, но это не было театральностью Рука. Тем не менее он продолжил. — И вот это освобождение, этот славный шанс наконец-то вернуть Надежру нашему народу — и ты его провалишь, и все потому, что ты настаиваешь на том, чтобы перекричать голос Ажераиса, вместо того чтобы прислушаться.

Его голос тоже начал дрожать — но от страсти, а не от страха. Он сделал успокаивающий вдох и покачал головой. — Больше не надо. У этой женщины, которую ты хочешь заставить замолчать, есть родственники и имя, от которого она может говорить. Она Аренза Ленская Волавка из Дворника.

Рен видела, куда был направлен его удар. Когда он поднял ее руку, то увидел, что она держит не маску Черной розы. Это лишь отвлекло бы внимание от истинной проблемы — высокомерия Ларочжи и ее лжи. Вместо этого туманный полуденный свет заиграл на зеленых нитях сложного узла, подаренного ей новым зиемичем: эмблема ее права говорить от его имени.

— Глупец может отказаться слушать того, кто зачат в Великом Сне, к которому прикоснулась сама Ажераис, — сказал Грей, теперь уже твердо и уверенно. — Глупец может отказаться прислушаться к тому, кого изберут по справедливости твои собратья по Шзорсе. Но еще большей глупостью было бы не прислушаться к словам того, кого признал сам Дворнич. Неужели вы перекричите голос целого клана? Неужели все, кто носит лисьи цвета и носит имя Дворника, стерпят такое оскорбление?

— Если он доверил ей свой жетон, то это лиса оказалась в дураках! — огрызнулась Ларочжа. Окружающие в зеленом цвета Дворника, которые передернулись от неловкости или удивления, когда Грей раскрыл жетон Рен, зашипели от негодования, когда их назвали дураками... не иначе как киралы. Близнец Дворника и его постоянный соперник.

Осознав свою оплошность, Ларочжа поспешила заговорить, пока кто-нибудь снова не перекричал ее. — Вы с гордостью называете ее имена, но не забыли ли вы одно? Трементис. Эта женщина, Лиганти по крови и по происхождению, осквернила чистоту наших ритуалов, присвоив себе право говорить от имени Ижраньи! Она называет себя Шзорсой, а своими иноземными искусствами вызывает чудовищ! Ажераис плюет на нее, и я призываю сам узор, чтобы осудить ее!

Не тасуя, не читая молитв, Ларочжа вытянула карту и бросила ее на землю в сторону рассвета.

Наступила тишина. Не из-за карты — Рен едва могла разобрать "Маску дураков" с расстояния всего в несколько шагов, — а из-за слов и жеста.

Призыв проклятия.

Ларочжа прорычала: — С самого дальнего края рассвета Жи Бабша видит тебя. — Маска глупцов: Как ты не слушаешь мудрых старейшин, так пусть и ты, и те, кто стоит рядом с тобой, оглохнут в старости. — Еще одна карта, на этот раз на Запад. — В самом дальнем конце сумерек луны-близнецы видят вас. Орин и Ораш: как двуличны вы в своих делах, так пусть слезы печали рассекут ваши щеки и утопят тех, кто последует вашему примеру.

Пустые слова, туманные угрозы — все, чем владеет мошенник. Рен рассмеялась бы, но окружающие уже отступили назад. Они верили в силу Ларочжи. Только Грей оставался рядом с ней, его рука была сжата до боли. И Варго, спрятавшийся где-то в толпе.

Третья карта — на юг. От рождения в водах, предки видят тебя. — Меч в руке: Пусть мечи тех, кто выступает против тебя, найдут приют в твоем сердце, а мечи тех, кто поддерживает тебя, сломаются в их руках.

Рен успела нахмурить брови. Это прозвучало без упоминания грехов, словно Ларочжа не могла придумать, как их связать. Однако Шзорса даже не смотрела на брошенные карты: она и так знала, что это за карты.

Она спланировала эту сцену и разложила колоду соответствующим образом — но не для Рен. Ее проклятие, вероятно, предназначалось Кошару; Ларочжа изменяла его на ходу.

И это достигало своего апогея. — К последнему покою Дежеры, Ажераис видит тебя. — Спящие воды: Да будешь ты и твои навеки лишены благословения нашей Госпожи. — Выйдя из четырех карт, Ларочжа бросила пятую и последнюю карту. — Окончательный приговор Лица и Маски над тобой...

Она задыхалась и прижимала к груди оставшуюся колоду. В закатной тишине раздался ее шепот. — Маска костей. Смерть.

Сколько раз Ларочжа уже проделывала это? Но бояться мошенницы Шзорсе было нечего. Ажа все еще вращала видение Рен; никакие нити не связывали узор, выложенный Ларочжей, и уж тем более не соединяли карты с их целью.

Рен выдержала удар сердца. Затем она заговорила, причем скука стекала с ее губ, как растопленный лед. — Ты закончила пугать людей и насмехаться над нашими божествами?

Грей подавил смех.

Она сжала его в объятиях, затем отпустила и подошла к столу, накрытому перед Иаскатом. Взмах одной руки свалил орудия пыток на пол; взмах другой — разложил колоду ровным веером.

Рен повернулась лицом к Ларочже. — Пусть Лица и Маски рассудят нас обоих. Мы еще посмотрим, кто окажется проклятым.

Ей даже не пришлось перебирать колоду. Карты практически сами легли ей в руки: — Лицо из стекла» и «Маска из зеркала. — И благодаря Ларочже она теперь знала, как их использовать. — С самого дальнего края рассвета пусть Хлай Ослит Рварин судит наши истины и нашу ложь.

Когда она подбросила их обоих в воздух, они разлетелись в разные стороны. Лицо из стекла — у ног Рен, а Маска из зеркал — у Ларочжи. Рен улыбнулась, резко, как разлом стекла. — За свою ложь и манипуляции ты предстанешь перед судом. Пусть никто и никогда больше не верит ни единому твоему слову.

Ларочжа сплюнула. — Этоты лжешь, и все здесь это знают. Ты пришла, чтобы спасти своего повелителя Лиганти!

Еще одна пара: Лик Звезд и Маска Ночи. — До самых дальних сумерек пусть Ир Энтрелке Недье рассудит, какая шзорса сослужила им хорошую службу.

Порыв ветра пронес Маску Ночи мимо Ларочжи и приземлился у нее за спиной. Впервые с начала Рен люди зашумели. — За извращение узора ты предстанешь перед судом, — сказала Рен. — Пусть глаза, которые отказались видеть, станут предупреждением для тех, кто смотрит.

— Она тратит наше время! Уберите с нашего пути этот узел, и пусть узник будет наказан!

Но никто не слушал Ларочжу. Они все смотрели, пораженные. Потому что, пока она оглядывалась по сторонам, властно жестикулируя своим последователям... клубящаяся смола просочилась в ее глаза, окрасив их в непроглядную черноту беззвездной ночи.

Когда Рен создавала узор, чтобы восстановить Рука, она делала это с намерением. Теперь же она почти не чувствовала, что это ее рука переворачивает карты. Их ход был подобен реке, через которую текла божественная сила.

Лик корон и маска ножей. — От рождения вод пусть Дов Шарит Рожный рассудит, кто хорошо ведет этот народ. — Рен уже не была удивлена, когда карты разошлись в воздухе. Каждое слово, каждое действие было неизбежно. Узор не столько предсказывал будущее, сколько видел, куда может привести настоящее, и у этого пути был только один конец. — За злонамеренное руководство ты предстанешь перед судом. Да отнимется у тебя знак твоей власти.

И волосы Ларочжи начали падать.

Серебряные пряди, словно дождь, стекали на землю, унося с собой все, что было в них заплетено: свадебный знак, розу из узла Ажераиса, амулет, отмечавший ее как старшую Шзорсу своего куреча. Ларочжа вскинула руки к голове, но остановить каскад не смогла: через несколько мгновений ее кожа была голая, как яйцо.

Она больше не выкрикивала осуждений. Впервые, подумалось Рену, она поверила в происходящее.

Но Рен еще не закончила.

— Пусть Шен Асарн Крызет рассудит, кто принесет здоровье или болезнь этому городу, — сказала она, — в последний раз упокоив Дежеру. — Маска Червей и раньше появлялась в ее узорах, указывая на Изначальную порчу медальонов... но ядов было больше, чем один вид. Лик Розы опустился перед Рен, а его аналог завершил скобу вокруг Ларочжи.

Черви, которых изверг Седж в те долгие месяцы, когда Рен пыталась завоевать доверие Идуши, были вложены в его рот. Руки Ларочжи не приближались к ее лицу, когда она сложилась вдвое и выплеснула червей на булыжники.

Рен покачнулась: мир вокруг нее вращался так быстро, что можно было бы устроить погром и не заметить. Единственной неподвижной точкой были карты. Нужна была еще одна... и хотя сердце ее болело, она знала, какую выбрать.

И что она должна сделать.

Постоянный дух. Карта Мессароса. Рен высоко подняла ее. — Эта карта досталась тебе от дочери по браку, в подарок шзорсе ее нового куреча. Но тебе не хватает даже Мудрости, чтобы увидеть, где лежат твои пределы... и этот недостаток убил Ноэри Эврискую Сзерадо. Во имя предков и за разрушения, которые ты причинила, я отменяю дары, которые тебе были даны.

Рен разорвала карту пополам.

— и рассыпанная колода Ларочжи запылала.

Старуха взвизгнула, как зверь. Она пыталась спасти пылающие карты; когда это не удалось, она бросилась на Рен, глаза ее были дикими, а руки скрючены в когти. Только то, что Рен в изнеможении споткнулась, спасло ее лицо от порезов. Грей поймал ее; трость Кошара зацепила Ларочжу, ее конец вонзился ей в брюхо. Пока Грей осторожно опускал Рен на землю, другие тащили брызжущую слюной и воющую старуху назад.

Рен попыталась разглядеть, кто это — те ли, кто поддержал Кошара, или сторонники Ларочжи. Но рукав с кляксой, края которого были вышиты красной нитью, закрыл ей обзор и вытер пот со лба Рен. Это была Идуша, с кровью между зубами и свирепой, как у крысы, улыбкой, стоявшая на коленях у Рен, которая лежала на коленях у Грея. — Говори, что хочешь, — сказала Идуша. — Тебе никогда не удастся убедить меня, что это был обман.

— Это не так. — Рен откинула голову назад, встретив обеспокоенный взгляд Грея. — Карточка твоей матери. Я-

— Я знаю. Спасибо. Больше она не сможет осквернять Ажераис, чтобы причинять вред другим. — Он закрыл глаза, и ей показалось, что он пробормотал благодарственную молитву.

Рен с трудом поднялась на ноги. Она бросила все силы на уничтожение Ларочжи. Но достаточно ли этого? «Иаскат. Он...

Идуша подняла голову и удивленно дернулась. — Ушел, пока мы отвлеклись. Цепи пусты.

Рен рассмеялась. — Варго. Хорошо.

Ей хотелось сказать больше. Встать и выступить в поддержку Кошара; использовать все свои заслуги, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. Но она опустошила себя. Она даже не протестовала, когда Грей подхватил ее на руки и понес домой.