Сердце Лабиринта

15

Лицо равновесия

Кингфишер, Нижний берег: Павнилун 22

Рен не знала, что Грей сказал Алинке. Но после того как в храм прибыла потрясенная Аркадия, сообщивший, что он в Кингфишере с «тем, что осталось от Варго, — Рен и Рывчек поспешили через реку, чтобы найти Алинку, перевязывающую раны без всякого выражения, но с ясным взглядом решимости. Какую бы злость она ни питала к Варго за смерть мужа, это не мешало ей помочь раненому.

А Варго был ранен, причем ужасно. Его лицо, руки, ноги, ребра; хуже всего была повязка на сердце — немое свидетельство того, что там находится поврежденный нуминат. Пибоди сгорбился над ним, как беспомощная и жалкая припарка.

Рен опустилась на пол у стены, слишком измученная, чтобы стоять. Раскладывать карты... Ни один узор не истощал ее так сильно. В лабиринте Семи узлов она просто делала выбор, а здесь этот выбор имел значение. Призыв Ажи хотел быть рискованным, иллюзия Рука становилась реальностью, носители теряли себя в его силе. Ей потребовалось все, что она имела, чтобы вместо этого возложить на себя «Несломленный тростник, — и все это время она размышляла, не лучше ли это, если возложить бремя на спины стольких будущих. Словно положение риска может быть спокойным и безопасным.

Она могла бы поклясться, что прошло всего несколько минут, пока она обдумывала варианты, сопоставляя то, каким, по ее мнению, должен быть Рук, с напряжением его узора. Но когда она подняла взгляд от готового колеса, Рывчек сказала ей, что прошли часы.

Прошли часы, за которые Грей совершил невозможное. В одиночку.

Он выглядел так, словно хотел рухнуть рядом с ней. Она лишь имбутинг узора, а он — Рук. Но он устоял на ногах, оттащив Рывчек в сторону, подальше от Алинки. — Не знаю, было ли это на самом деле или привиделось, но в моем путешествии... мне казалось, что со мной Квинат. — Он снял с себя большую часть костюма Фонтими, включая перчатки; костяшки его пальцев побелели, а кулаки сжались. — Я отдал его. Я не могу быть его владельцем. Не тогда, когда я еще и... — Ивения спала в кресле, но он все равно оставил это предложение незаконченным.

— Предположим пока, что он настоящий, — сказал Рывчек. — Где ты думаешь, что оставил его?

Взгляд Грея застыл в благодарности. — То есть вы...

— Не могу позволить тебе взять всю заслугу за то, что ты справился с этим? Конечно, нет. — Ее спокойный тон выдавал напряжение в ее плечах.

— Если он еще не в Вестбридже, то в Глубинах. В одной из погребальных ниш.

Там, где они нашли Стеззе Четольо с Нинат. Там, где когда-то скрывался Гаммер Линдворм с Трикатом. Рен никогда не нравилась ни одна часть Глубин, но этот уголок она начинала ненавидеть.

Рывчек уже направилась к двери. — Приготовь своего друга-инскриптора. Другого, я имею в виду.

Танакис. — Нам понадобится история, чтобы рассказать ей, — сказала Рен, когда Рывчек ушла. — Если, конечно, ты не против, чтобы она знала.

Теперь Грей сдался, опустившись рядом с ней на бесформенную кучу. — Он бы предпочел, чтобы я этого не делал. Не контролировал бы меня, просто...

Просто, — снова заговорил Рук, — надо быть осторожным. С ним был Смеющийся Ворон, а не Лицо Стекла; он все равно не станет свободно делиться своими секретами.

Взгляд Грея, как железо к камню, скользнул к Варго. Алинка смыла кровь, но ничто не могло стереть синяки, испещрившие тело и лицо мужчины. — Его тоже нужно будет очистить от проклятий, — сказал Грей. Как только он очнется. — Алинка, что осталось сделать?

Она осматривала раздробленную руку Варго, распухшую и обесцвеченную. — Кровотечение остановилось. Папавер должен помочь ему уснуть, но если нет, держи его, пока я вправляю ему пальцы.

Они оба заставили себя подняться. Руки Рен были похожи на мокрую лапшу, но ей не требовалась сила; ей нужно было лишь опереться весом своего тела на ноги Варго, а Грей — на его плечи. Собственно работа принадлежала Алинке, и Рен старалась не слушать хруст.

Кингфишер, Нижний берег: Павнилун 22

Первым ощущением, нарушившим блаженное море, в котором плыл Варго, была едва заметная поклевка. Маленькая рыбка проверяла, съедобна ли эта огромная глыба. Но затем последовала еще одна, и еще, и еще, пока его не стали пожирать кусок за куском. Зубы загребали его пальцы, вонзались в грудь и пронзали легкие. Волны боли неумолимым потоком обрушивались на его голову.

Вытащив себя на берег бодрствования, он открыл глаза от пронзительного света и увидел перед собой лицо любопытной морской девы. Нос ее кнопкой был всего лишь на расстоянии вдоха, но все, что он мог видеть, — это развевающиеся на ветру волосы и глаза цвета прудовой воды. И слишком дикая ухмылка.

— Да кто ты такая? — пробормотал он. Цердев набирала их молодыми.

Но нет. Он больше не был с Цердевой. Рук... или многих Руков? Может быть, это были лихорадочные сны.

Альсиус?

В ответ лишь тишина.

— Черт? — сказал одичавший ребенок. Ее ухмылка расширилась, словно она получила безмерное сокровище. — Блядь! — крикнула она и выбежала из комнаты, а за ней потянулся шлейф криков „блядь.

Лицо, пришедшее ей на смену, было постаревшим и измученным. — Ты очнулся, — сказала женщина по-врасценски, а затем перешла на лиганти с акцентом. — Не двигайся. Тебя сильно избили.

— Не нужно мне этого говорить, — пробормотал Варго. Он хотел ответить по-врасценски, чтобы доказать, что умеет, но не был уверен, какой язык выйдет. — Где мой паук?

Щекочущее ощущение на лице переросло в огромную тень, затмившую один глаз. Другой глаз Варго зафиксировал, как женщина вздрогнула, хотя она не выглядела удивленной. — Альсиус, — прошептал он, и из-под паука вытекла слеза. Здесь, и живая, но неслышная. Потому что Цердев перерезала нуминат.

— Мое тавро, — сказал он, с трудом поднимаясь на ноги, как будто ему только что сказали — и он согласился — не делать этого. Как будто его снова ударили ножом, и он упал обратно на тонкий поддон. — Ой.

— Если ты настаиваешь на том, чтобы действовать не думая, не удивляйся последствиям, — сказала она, неодобрительно, словно родитель. Баночки дребезжали и звенели, пока она разбирала их.

— История моей жизни, — пробормотал он, осторожно усаживая Пибоди так, чтобы паук скакал по его груди. Его правая рука была перевязана бинтами и пульсировала отдаленной болью.

— Я тебя не слышу, — сказал он в ответ на бешеное махание ногами, которым обычно сопровождалась информация, которую Альсиус считал жизненно важной. Как бы ни было плохо Варго от побоев, но насколько страшнее должно быть Альсиусу, когда его заставляют молчать?

— Мне нужно, чтобы мое тавро исцелили. То, что у меня на груди, — сказал он женщине. — Остальное неважно. Я — землянин; если ты принесешь мне лекарства с имбутингом, я смогу улучшить их с помощью нумината.

Но даже в этом случае, насколько хорошо заживет метка? Цердев ведь не промыла рану. Как же она могла остаться без шрама? Нуминат можно испортить так, что он больше никогда не сработает.

Он зажмурил глаза от слез, поглаживая пальцами успокоившегося Альсиуса. — Все будет хорошо. Мы все исправим. — Как-нибудь.

Когда он наконец снова открыл глаза, то обнаружил, что женщина смотрит на него со странным выражением. — Ты не знаешь, где находишься. И кто я такая.

Врасценская. Целительница. И лечит раны Варго... после того, как Рук спас его.

Черт.

— Ча Серрадо. — Он попытался поднять забинтованную руку к брови во врасценском приветствии и поморщился от усилия.

— Думаешь, жесты уважения облегчат нашу встречу? — спросила она.

— Не думаю, что что-то может облегчить эту встречу. Никому из нас. — Несмотря на разногласия, Варго и Грей достигли мира и даже дружбы. Он не мог сказать того же о вдове Коли Серрадо.

Обхватив Пибоди здоровой рукой, он выдавил из себя. — Я знаю, что это ничего не исправляет, но... мне очень жаль. За то, что я причастен к смерти вашего мужа.

— Вы правы. Это ничего не исправляет. — Она подняла легкую повязку над его клеймом. Откупорив кувшин из красной глины, Алинка наложила на него нуминатрийскую печать, а затем капнула содержимое на порез. — Любой целитель скажет вам, что сломанное тело не всегда может вернуться к прежнему состоянию. Починенные кости болят в холодную погоду, слабые суставы ломаются от напряжения. Даже раны могут открыться вновь, если человек плохо питается.

Он смотрел не на нее, а на красную линию. Кто-то стянул кожу мелкими стежками. Ему захотелось вырвать их. — Я не уверен, что понимаю эту метафору.

Она выдохнула, как и рана: рваная, но держится. — Я знаю, что вы хотели не убивать его; я знаю, что вы действовали, преследуя великую цель. Ничто из этого не вернет его. Ни одно из них не сотрет рану, так же как и ваше сожаление.

Она резко ударила рукой по столу. — Я бы лечила тебя независимо от этого, Деросси Варго, потому что я целительница. Но я не знаю, смогу ли я простить тебя. Из-за тебя у моих детей нет отца. Из-за тебя моя постель холодна. Великие цели — не утешение перед лицом этого. Если хочешь все исправить, то в будущем поступай лучше.

Сложив новую повязку, она наложила ее на рану. — Не трогай это. Я скажу Грею и Рен, что ты очнулся... если, конечно, они проснулись.

После того как она поднялась наверх, Варго испустил тяжелый вздох, а затем вздрогнул, когда его пронзило, словно огненным клинком. — Дай угадаю, — обратился он к Альсиусу, неподвижно лежавшему в его обхваченной руке. Четыре самых больших глаза Пибоди сверкнули, как показалось Варго, осуждающе. — Ты предупреждал меня, чтобы я не выставлял себя на посмешище. А теперь ты ворчишь, потому что я это сделал. Постучи один раз для согласия.

Пушистая лапка коснулась его ладони со всей силой поцелуя бабочки. Затем, после паузы, два быстрых касания.

— Не ворчишь? — В груди снова защемило, но в этом уже нельзя было обвинить ребра.

Прежде чем он успел попросить разъяснений и столь необходимого утешения, на лестнице раздались два звука шагов. И если к их появлению Варго не успел взять под контроль свое выражение лица, то он был слишком растерян, чтобы беспокоиться об этом.

Рен выглядела так, словно хотела обнять его с облегчением, но не могла найти свободное место, за которое можно было бы ухватиться. Она взяла его за запястье, достаточно осторожно, чтобы Альсиус не захрустел в его ладони.

Его голое запястье. — Я сам не разрубил узел, — пробормотал он, чувствуя себя мальчиком, которого поймали на краже фруктов с рыночного прилавка. — Это была Цердев.

Она крепко сжала его руку, словно намереваясь одним этим скрепить их клятву. — Ты чуть не умер, и ты думаешь, что я дам два медяка за какую-то узловатую веревку?

Когда он вздрогнул, она ослабила хватку. В глазах блеснули невыплаканные слезы: — Я бы каждый день готовила тебе замену, если бы это помогло тебе исцелиться. Когда я впервые увидела тебя, я подумала...

Что я мертвец. И был бы им, если бы не... то, что сделал Грей.

Варго ожидал, что кто-нибудь из них объяснит, но вместо этого Рен спросила: — Что случилось? Его закрутило, и он не может мне ничего сказать. Мы хотели восстановить Рука, чтобы он мог помочь тебе, но помощь должна была прийти позже. — Улыбка, которой она одарила Грея, была полна нежного упрека.

— Ты спрашиваешь меня? — сказал Варго. — Я был избит до Нината и обратно. Но даже это не объясняет того, что я видел.

Грей прочистил горло. — Я думал, что освобождаю безымянную Шзорсу от ее уз. Я и освободил ее. Но каким-то образом я схватил и тебя?

— Тебя и еще около двадцати Руков. Я бы спросил, кого вы нарядили в костюмы, но не думаю, что это были настоящие люди. — Все вокруг превратилось в хаос и крики, Цердев вышла из себя в эпическом масштабе, когда Рук, казалось, вышел буквально из тени.

Во взгляде Грея, обращенном к Рен, смешались недоумение, благоговение и полуподавленное веселье. — Боюсь узнать, что я натворил в Аэрии.

— Позже, — твердо сказала Рен, прежде чем Варго успел задать вопрос. — Сначала нужно разобраться с проклятиями. Варго, мы нашли Альсиуса с Сессат, но можно ли снять проклятие с себя? Или это должен сделать кто-то другой?

Он не ожидал, что будет думать о нуминатрии меньше чем через колокол после пробуждения, но оценил ее заботу. — Я достаточно работал с Танакис, чтобы понять суть процесса. С твоими картами и чем-то, что притупит боль, я не вижу причин, почему бы мне не снять с себя проклятие. — Небольшое смещение послало боль по его руке. — Слава Люмену, в этом нет необходимости. Возможно, я вписал Альсиуса в свой реестр.

После минутной недвижности ноги барабанили по его ладони, как у коксвейна, бегущего впереди шторма. Варго потрепал Альсиуса по голове. — Прекрати. Щекотно.

Выражения лиц над ним напоминали комедийные маски. Грей сумел сказать: — Он... в твоем регистре.

Как отец Варго — но Варго сломает себе руку, прежде чем признается в этом, по крайней мере, лежа на столе без всякого достоинства, которым можно прикрыться. Достаточно того, что Альсиус вскарабкался по его руке и прижался к его шее, словно павлиний паук, эквивалентный объятиям. — Да. Значит, я в порядке. Снимать проклятие не нужно.

— К сожалению, все еще требуется, — сказала Рен. — В процессе исправления Рука Грей отказался от Квината. Теперь он у Рывчек, но Грею это не поможет. Я расскажу историю для Танакис, а тебе надо отдохнуть и подлечиться.

— Не то чтобы я сомневался, что ты сможешь, но... — Каждый раз, когда ты лжешь своей семье, ты отрезаешь часть себя. Варго колебался, как сказать то, что он имел в виду. Тишина в голове отвлекала. Как можно было облегчить себе задачу, когда рядом с ним лепетал паук? «Танакис более проницательна, чем кажется на первый взгляд. И она, возможно, изучает все, что ты говоришь в эти дни. Я могу это сделать. Мне нужен только мой набор.

И неделя на спине, подумал он, но привычной реплики так и не последовало. Молчание было больнее, чем нож Цердева.

Рен взглянула на Грея, отступая перед ним. Грей выдержал взгляд Варго и кивнул. — Тогда мы так и сделаем. Хорошо.

Кингфишер, Нижний берег: Павнилун 23

Вечером следующего дня, когда Грей пересек Закатный мост и направился к Кингфишеру, его шаг был легче, чем когда-либо. Как ни жалел он о том, что свалил ношу Изначального на Рывчек, ему было легче дышать, не неся ее самому.

Еще больше он жалел о том, что переложил бремя снятия проклятия на плечи Варго. Блеск пота на его побледневшем лице, когда он встал после начертания нумината, говорил о том, что сломанные ребра и мелок на полу — плохое сочетание.

Сейчас Варго возвращался в Истбридж и к своему лекарю, прежде чем Цердев успеет узнать, куда он исчез, и обрушить огонь возмездия на того, кто его приютил. Грей тем временем направлялся поблагодарить Алинку и еще раз извиниться. Но когда он открыл дверь, то обнаружил, что за столом с ней сидит кто-то другой с чашкой чая в руках.

— Грей. — Улыбка Кошара носила оттенок напряженности. — С тобой я надеялся поговорить.

— Я прослежу, чтобы дети играли тихо, — сказала Алинка, взваливая Яги на бедро и уводя ворчащего Ивения наверх.

— Скорее всего, ты найдешь меня в Вестбридже, — сказал Грей, глядя, как Кошар наблюдает за уходом Алинки. Он сдержал желание предупредить революционера, чтобы тот держался подальше от сестры-мужа. С таким количеством пробоин, как у его собственной лодки, он вряд ли мог осуждать другую за то, что она тонет.

Налив себе чаю, он сел. — Но я уже здесь. Что тебе от меня нужно?

Кошар не стал тратить время на любезности. — Мевиени сделал то, о чем мы просили, и призвал Ажераиса судить нас, подвергнув испытанию. Бранеку ничего не остается, как согласиться.

— И?

— И я хочу, чтобы ты был на моей стороне, — сказал Кошар. — Независимо от того, будет ли Ажераис благосклонен ко мне или нет, кто-то должен выступить против Ларочжи. Возможно, Бранек не станет слушать, но другие могут.

Горло Грея сжалось настолько, что он почти не смог проглотить чай. Заставив себя опустить руки, он сказал: — Кошар... это будет мое слово против ее слова.

— Слово ее собственного внука, — сказал Кошар, мягко и настойчиво. — Нет ничего сильнее.

— Слово узколобого. Человека, который обрезал волосы, изменил свою фамилию и присоединился к Бдению. — Махнув рукой на окружающий мир, Грей сказал: — Они увидят меня таким, каким видел когда-то ты.

— Если бы это было правдой, Киралич не стал бы спрашивать твоего мнения. После прошедшего года о тебе думают лучше, чем ты думаешь. Люди знают тебя как честного человека. Если ты говоришь, те, кому нужно, слушают.

Честный человек. Грей уставился в рябящее зеркало своего чая. Если бы это было правдой, он бы признался, почему не собирался приближаться к этому событию, равно как и к любому другому собранию, на котором могла присутствовать его бабушка. Варго избавил Грея от одного проклятия, но ни один нуминат не мог снять то, под которым он родился.

Вместо этого он сказал: — Если только моя бабушка не заговорит громче. А она всегда так делает. — Мальчиком он орал до хрипоты, не желая подчиняться ни ее словам, ни словам отца.

— Я поддержу тебя, — сказал Кошар. — А Рен...

— Моя полулигантийская любовница? К этому времени моя бабушка узнает о ней всю правду. Шзорса, которая не может полагаться на свои карты, имеет другие способы выяснить все. — Он провел руками по лицу. — Кошар, я понимаю. Но нет. Если я встану и донесу на нее... это не принесет пользы.

Нет, он не был честным человеком. Но дело было не в том, принесут ли его слова пользу. В конце концов, он публично ушел из Бдения, не ожидая ничего, кроме собственного падения. И осудить Ларочжу было правильным поступком, независимо от того, возымеет он действие или нет.

Но он не мог. Одна только мысль об этом вызывала у него болезненный страх. Встретиться с ней взглядом, посмотреть в эти холодные глаза, скрытые под маской добродушной старушки — ты родился неправильно, это твоя вина, что она умерла...

Он был хорошим лжецом. Его руки оставались неподвижными, а чай оседал в безмятежном отражении.

Тишина, ответившая ему, прозвенела разочарованием Кошара. Но тот лишь сказал: — Тогда, полагаю, мы должны верить в Ажераиса. И в Рен. — Он допил чай и поднялся. — Я больше не буду беспокоить тебя этим.

Но в дверях он остановился, чтобы сказать на прощание. — Я лишь напомню тебе, что каким бы долгим и извилистым ни был путь Дежеры, она неизбежно приходит к морю. С кровью и семьей дело обстоит иначе.

Исла Чаприла, Истбридж: Павнилун 28

— Со мной все будет в порядке, — ворчал Варго, когда Варуни в третий раз прошла через его кабинет, чтобы убедиться, что окна заперты, а сигнализация нумината не повреждена. — Прошла неделя, а Цердев до сих пор не бросила в мои окна ни одного яйца. Наверное, слишком напугана случившимся. Тем не менее я не впущу никого, кроме Рена и Танакис, и никуда не уйду в таком виде.

Он провел рукой по своему утреннему халату, пестрому от речной синевы. Шелк зацепился за больные пальцы, но бархат был мягким, как мурлыканье кошки. Обычно Пибоди был заправлен в воротничок и щекотал ему щеку, но он удрал вскоре после того, как Варго поднялся с постели. Варго не знал, где прячется паук.

— Эти обещания бессмысленны. Думаешь, я этого еще не понял? — Варуни тихонько вздохнула и задернула плотные шторы, словно солнечный свет ранней весны угрожал безопасности Варго. — Я вернусь до первой земли.

Этот знакомый, решительный тон разъедал его, как кислота. Варго возился с промокательной бумагой, отрывая маленькие кусочки, чтобы скатать их в шарики. Когда он был мальчиком и изгоем дней Альсиуса, то вместо того, чтобы заниматься нуминатрией, играл в игру, бросая их в паука.

Между нами нет секретов. Клятва была дана Рен, а не Варуни.

И это оправдание было мешком дерьма.

— Я не хочу, чтобы ты уходила. — Проклятье. Он не хотел говорить это вот так, нагружая ее чувством вины. Но его голова была слишком замутнена смесью папавера и стимуляторов, которые поддерживали в нем что-то вроде работоспособности.

Варуни, по крайней мере, поняла, что он не имел в виду сегодняшний визит во Флодвочер. — Варго... У меня есть долг перед семьей. — Слова прозвучали так же твердо и непоколебимо, как и сама Варуни. Но и напряжение в ее челюсти говорило о том, что ее долг покоится на разрушенном фундаменте. Это было знание, которого он не должен был иметь, и оно тянуло его к себе, как засасывающая грязь.

Был один способ облегчить ей задачу. Ему не нужно было использовать медальон. У него уже был ее страх, его страх и правда.

— Я думал применить к тебе Сессат. В тот день в Докволле. Я не хотел, чтобы ты уходила, и я мог сказать, что часть тебя хотела остаться, и...

— Что ты сделал? — Она отступила на шаг, бросив взгляд на панель, где был спрятан медальон.

— Подумал об этом. Я бы не стал этого делать. — Варго поднял руки, одна из которых была забинтована, а другая тряслась, чтобы доказать, что они пусты. — Но... я хотел.

Он хранил молчание и неподвижность, насколько позволяла боль, пока она металась, как кошка в клетке. — Вот что делают эти штуки, верно? Они заставляют тебя захотеть их использовать.

Варго хотел бы, чтобы все было так просто. — Они не создают ничего, чего бы уже не было. Вот почему ты должна идти. Теперь, когда цепь укрепилась, становится только хуже. — И дальше будет становиться хуже, особенно без Альсиуса, выступающего в роли крошечного голоса разума.

Он был рад, что не может сейчас читать желания Варуни: ее руки дергались, словно хотели сорвать сеть, которой там не было. — Мне нужно идти, — наконец произнесла она нехарактерно грубо. — Они ждут меня.

— Иди, — устало сказал Варго. Он не стал спрашивать, вернется ли она до первой земли.

К счастью, размышлять ему пришлось недолго. Рен появилась первой, пропуская его внутрь и говоря: — Я удивлена, что Танакис предложила прийти сюда.

Варго тоже был удивлен, но был благодарен. Это означало, что ему не придется тащить свою разбитую тушу до Белого Паруса. — Не хотелось бы, чтобы ее служанка подслушивала. Хотя речь идет не о медальонах. — В кои-то веки.

Рен не стала требовать объяснений, избавив Варго от необходимости повторять все дважды. Но им пришлось еще долго ждать, прежде чем появилась Танакис, более рассеянная, чем обычно, с волосами, стянутыми в одну немытую косу. — Надеюсь, это важно, — раздраженно сказала она. — Я работаю над фигурой вложенных трикатов в рамках нинат. Я надеюсь, что это позволит нам вытащить из цепи последний кусочек души этой женщины. Хотя было бы гораздо лучше, если бы цепь существовала для работы. Но я вряд ли смогу многое сделать, если мне придется тратить время на поездки по городу.

— Приехать сюда было твоей идеей, — напомнил ей Варго. Со времени неудачной попытки Мирселлиса помочь Танакис они почти не видели чернильных пятен. Он был рад узнать, что она получила сообщения Рен о душе Шзорсы и освобожденной части, но было бы неплохо, если бы Танакис признала эти сообщения. Или сделала что-нибудь, чтобы помочь им в попытке вернуть дух Мирселиса. — Что касается того, важно ли это, то все зависит от того, захочешь ли ты найти нового держателя для Сессат после того, как я поцелую Нинат на ночь.

— Я не взяла с собой медальон. И почему ты хочешь его поцеловать? — Ее лицо прояснилось. — О, ты имеешь в виду смерть. Зачем тебе умирать?

— Да, — ответила Рен таким же мрачным тоном, как и светлым у Танакис. — Зачем тебе умирать?

— Это преувеличение, — сказал Варго, надеясь, что ему удастся сделать это правдой. — Но...

Показать было легче, чем рассказать. Он распахнул халат и снял повязку с груди, с шипением разрывая тонкую марлю, из которой сочилась свежая кровь. — Это не заживает. Я не заживаю. С Альсиусом все в порядке, а я как ведро с дыркой в дне.

Это наконец привлекло внимание Танакис. — Потрясающе. Утечка энергии похожа на то, что происходит при имбутинге нумината? — Она набросилась на него в перчатке с чернильными пятнами и моргнула, когда Рен поймала ее за запястье.

— Не знаю, — сказал Варго. — Я стараюсь избегать имбутинга нуминаты. Обычно все происходит по кругу: энергия перетекает от меня к нему и обратно. Только сейчас поток односторонний. В основу конструкции Альсиус положил некоторые теории Мирселлиса; Танакис, я надеюсь, что у тебя есть идеи. — На самом деле ему хотелось спросить самого Мирселлиса. Он уже пробовал создать пару экспериментальных нуминатов, словно те могли преуспеть там, где узор не справился, но без Альсиуса, который мог бы подсказать, он ничего не добился.

Прежде чем кто-то успел предложить, Варго добавил: — Не думаю, что создание новой фигуры сработает. — Даже если бы им удалось начертать столь сложный нуминат на теле крошечного паука, не было бы никакой возможности воспроизвести безумные, сумбурные условия той ночи, когда Альсиус случайно соединил их жизни в отчаянной попытке спасти свою собственную.

Постучав по губам, Танакис спросила: — Альсиус все еще чувствует что-то от тебя? Мне любопытно, если перерезание нумината полностью разорвало связь между вами, или если... хммм... Рен, разве ты не сказал, что их связывает нить в царстве разума?

Варго смог перевести затянувшееся «да» Рен; оба раза, когда она смотрела на него, Злыдень отвлекал ее внимание. — В этом есть смысл, — сказала она, проводя пальцами по невидимой линии. — Любые отношения — это связь, а эта — сильнее многих. Я не знаю, если то, что я видела, — то же самое, что нуминатрийская связь.

— Но это может быть так. Не потому ли мы попросили Мирселлиса помочь с медальонами? Жаль, что Шзорса вмешалась. Хотя ее ситуация заставляет меня задуматься об имбутинге нуминаты — как это будет выглядеть с врасценской космологической точки зрения. А также о том, все ли души делимы, или это зависит от происхождения, или от веры. Еретические разговоры, я знаю, но Утринзи здесь нет, чтобы укорять меня за это. — Танакис рассмеялась, слишком заливисто. — Укорять. Однажды, когда я была еще девочкой, я спросила его о... Неважно, тебе не нужна эта история. Но он так разозлился на меня. Вы знали, что он умеет кричать? Он всегда был слишком узколобым и никогда не задавал следующий вопрос. Для него достаточно ортодоксальных представлений о смерти.

Она болтала еще сильнее, чем обычно, и Варго не нравилось, что разговор принимает нелепый оборот. — Танакис. Рен. Есть ли у кого-нибудь из вас предложение, как остановить мое метафизическое кровотечение?

— Я-» Рен выглядела беспомощной. — Я могу разложить карты и посмотреть, что они скажут. Но я не могу применить их напрямую. Потерянный брат может быть картой ран, но в качестве повязки от него мало толку.

Танакис вернулась к сути вопроса. — Если бы я искала чисто нуминатское решение, я бы думала о цикле Люмена, проходящем через врата Нинат и возвращающемся в Илли, чтобы начать все заново. — Она присела на край стола Варго и стала перекатывать под пальцами маленькие бумажные шарики, размышляя. — Но если ты говоришь об узоре...

Варго никогда не слышал такого чистого звука разочарования, как тот, который внезапно издала Танакис, и шарики подпрыгнули, когда она хлопнула кулаком по столу. — Я все еще не понимаю! Сколько бы я ни читала, какие бы вопросы ни задавала, я не могу понять, как они сочетаются! Я думала, что Эйзар будет ответом, но даже это не подходит — имбутинг не является причиной того, что карты работают как фокусы — узор — это чистая бессмыслица, и все же он работает! Как это может работать? Неужели космос действительно так неупорядочен? Должна быть какая-то основополагающая структура, что-то, чего я не вижу...

— Танакис! — Рен поймала жестикулирующие руки кузины и крепко сжала их. Варго встретил обеспокоенный взгляд Рен и тут же отбросил его назад. Нинат — нумен не только смерти и разрушения, но и видения за горизонтом, апофеоза. При всей своей кажущейся невозмутимости Танакис была очень уязвима перед таким давлением.

Тяжело дыша, она попыталась восстановить подобие самообладания. — Простите меня. Это просто тревожно. Я верила, что с медальонами все просто. Но каждый раз, когда мне кажется, что у меня есть способ справиться с ними, я обнаруживаю, что это приведет лишь к новой проблеме. Я могу хранить Нинат, но это не значит, что я хочу, чтобы люди умирали.

— Ну, не унывай. Если мы не исправим это, — сказал Варго, ткнув большим пальцем в свою поврежденную метку, — возможно, кратчайшим путем к уничтожению медальонов будет отдать их мне.

Разочарование Танакис вылилось в неуместный смех, а Рен приняла на себя бремя ее разочарования, сверкнув глазами. Но хотя Варго ждал голоса, который ругал его, когда он слишком дешево ценил свою жизнь, он услышал лишь гулкую тишину в собственной голове.

Истбридж, Верхний берег: Павнилун 28

Рен принесла косметику, чтобы замазать раны Варго, предполагая, что сегодня вечером он будет сопровождать ее на испытание в поддержку Кошара. Зная, что она сейчас делает, об этом не могло быть и речи, и, судя по тому, как Варго был истощен, он не стал настаивать на своем.

К сожалению, колокол прозвенел прежде, чем она смогла убедить его отдохнуть. — Наверное, Танакис вернулась с теорией, — устало сказал Варго.

Но это было не так. — О, — сказала Парма, когда Рен открыла дверь, тоном человека, обнаружившего неприятный сюрприз на своей туфле. — Это ты...

Иаскат положил руку ей на плечо. — Это хорошо, Парма. Рен, Варго дома?

Если Парма покинула свое защитное уединение, значит, дело важное. Рен провела их в утреннюю комнату, где Варго ел миску толаци с упорством человека, у которого нет аппетита, но есть большая нужда.

Она забыла предупредить нежданных гостей. Иаскат бросил взгляд на Варго и поспешил к нему. — Что, черт возьми, с ним случилось?

То, что он обратился с этим вопросом к Рен, говорило о том, что Варго был ненадежным источником информации о собственных травмах. — Дела Нижнего банка, — сказала она, не будучи уверенной, что Варго захочет делиться с ней подробностями.

Парма фыркнула. — Так вот на что намекало письмо Сибилят. Она сказала, что заставит тебя заплатить. Думал, она говорит о политике Синкерата — не думал, что она пошлет кого-то избить тебя.

С опасной мягкостью Варго сказал: — Нет, она дестабилизировала весь Нижний берег и начала сразу двенадцать узловых войн. Полагаю, она считает это подходящей компенсацией за то, что я помешал ее отцу стать новым Тирантом.

Это успокоило Парму. Иаскат сказал: — Мы поговорим об этом позже... но мы здесь не за этим. — Он разгладил складку своего плаща, словно проверяя карманы после столкновения с вором. — Я не раз замечал, что беру медальон в руки без всякого умысла — и часто понимаю это только после того, как случайно им воспользуюсь. Парма и Утринци тоже.

— Черт. — Варго принялся водить рукой по волосам, но с шипением отдернул ее, когда она коснулась его синяков. — У нас тоже. Полагаю, это неудачный результат того ритуала с мертвой Шзорсой.

— Прискорбный или преднамеренный? — спросила Парма, пристально глядя на Рен.

Отголосок хладнокровия Ренаты прозвучал во врасценском акценте Рен: — Ты на что-то намекаешь, Альта Парма?

— Я прямо говорю об этом. — Отмахнувшись от протянутой Иаскатом руки, Парма вышла против Рен. — Мы все вдруг стали ходить с медальонами, и кому-то стало легко их взять. Я не настолько люблю Кибриал, чтобы соглашаться с ней по поводу цвета собственных волос, но ты предложила этот ритуал. А ты не слишком славишься своей честностью. Альта Рената.

— Что ты думаешь, я хочу сделать? — потребовала Рена. — Забрать все медальоны себе? Я хочу только одного: вычеркнуть эту проклятую Маску из своей жизни и вычеркнуть их из всех наших жизней.

Парма надулась. — Так ты утверждаешь. Но ты ведь работаешь с Руком, не так ли? Который только что устроил налет на Аэри в одиночку и перебил множество заключенных. Кибриал считает, что все это — план, который вы вдвоем разработали, чтобы уничтожить дворянство.

С каждым днем эта идея звучит все лучше и лучше. Прежде чем Рен смогла подавить желчь настолько, чтобы пропустить мимо ушей другие слова, Иаскат прочистил горло. — Кибриал и Фаэлла стремятся вырвать власть над этим из рук Утринци. Они набросали для Агниета и Скаперто отредактированную версию правды, что вы с Руком замышляете против города.

— Попытка Варго подняться прервалась недостаточно подавленным стоном.

На лице Иаската промелькнуло беспокойство, когда Варго опустился на диван, но он лишь сказал: — Я знаю. Но они использовали мою относительную новизну и связь с вами обоими, чтобы выставить меня предвзятым. А у Утринци всегда была репутация человека, который не в курсе всех дел. Если они смогут привлечь на свою сторону Каэрулета и Фульвета...

Они потеряют не только юридическую власть, но и доступ к нескольким медальонам. Ногти Рен впились в ладони.

Опустившись рядом с Варго с измученным видом, Парма сказала: — Послушайте. Я просто хочу избавиться от этой штуки. И я не имею в виду отдать ее кому-то другому; я согласна, что от нее нужно избавиться. После того, что мой дядя сделал с собой... — Она с содроганием закрыла глаза. — Но если ты не сможешь сделать это в ближайшее время, нам понадобится другой способ помешать Кибриал и Фаэлле забрать их. Они уже подчинили хрупкий хребет Бельдипасси своей воле. Они думают, что это лишь вопрос времени и терпения, прежде чем они доберутся до нас с Иаскатом.

Грей может поговорить с Серселой, подумала Рен. Но кто будет говорить со Скаперто? Неужели еще один визит Черной Розы так же легко подействует на него, как в тот раз, когда Кошар должен был быть казнен де Нинате?

Все это не решало главной проблемы. — Мы освободили одну из двух запертых частей души Шзорсы, — сообщила она остальным. — Осталась только ее длакани.

— Отлично, — сказала Парма. — Как врасценские избавляются от этой далы-что-там?

Молчание. Рен посмотрела на Варго, который смотрел на нее. Он беспомощно пожал плечами: Врасценская религиозная практика вряд ли была его сильной стороной. А Рен и вовсе выросла на задворках этого мира.

Закатив глаза, Парма спросила: — Что, ты не знаешь погребальных обычаев своего народа?

— Я не могла позволить себе достойные похороны своей матери, — огрызнулась Рен. — Ее сожгли на костре для нищих.

Парма попятилась назад, как наказанный ребенок, и ее щеки вспыхнули красным румянцем. Потрепав по лавандовым нитям стежки своего толстого сюртука, она спросила: — Я должна была это знать? Женщина, которую мы все считали твоей матерью, борется за место у соска Кибриал.

— Значит, нам нужно больше информации о врасценских похоронных обрядах, — сказал Иаскат, встав между Рен и Пармой, словно опасаясь, что кто-то может полезть за ножом. — Рен, если я останусь с Варго, не могла бы ты поговорить с мастером Серрадо? Может, он захочет помочь?

Больше, чем ты думаешь. — Конечно, — ответила Рен. — Я встречусь с ним сегодня вечером.

Семь узлов, Нижний берег: Павнилун 28

Надеюсь, Кошар не совершает огромной ошибки.

Дрожь пробежала по плечам Рен, когда ее группа приблизилась к окутанному ночной мглой лабиринту Семи Узлов. Одно дело — вера в Ажераиса; другое — поставить на карту будущее Андуске. Если Кошар потерпит неудачу, у них не будет возможности остановить Бранека, разве что передать весть о готовящемся восстании Серселе... со всеми вытекающими отсюда кровопролитиями.

Если Кошар потерпит неудачу, — прошептал тоненький голосок, — разве это не означает, что Бранек прав?

Чтобы отогнать эту мысль, Рен посмотрела на крышу лабиринта. Она не увидела никаких лишних теней, но была уверена, что Рук там. Если Грей, возможно, и не сможет встретиться со своей бабушкой в одиночку, то Рук сможет и будет следить за ней, если что-то пойдет не так.

А Рен ожидала, что все пойдет не так. Присутствующих было слишком много, и удручающее количество людей окружало Бранека по одну сторону внутренней колоннады.

Идуша подергала подбородком в сторону группы, собравшейся на противоположной стороне колоннады, у Лица и Маски для Зимата Нем Идалича. Дородная пожилая женщина, стоявшая в центре, хмурилась так, словно ее вытащили из постели ради этой ерунды. — Гуд-Найнев и ее друзья стоят не у Бранека. Люнан сказал, что они, возможно, готовы к расколу. Это предвещает успех.

Кошар с шипением выдохнул сквозь зубы. — Лучше было бы, если бы сегодня к нам присоединилась Черная Роза.

Рен ничего не ответила. Что она могла сказать? Кошар умолял ее сопровождать его. Он не знал подробностей того, что произошло здесь, в лабиринте, но знал, что она будет следующим оратором Ижраньи. Ты можешь получить ее или Черную розу. Чего ты хочешь больше?

Она решила прийти сама. Без маски, с ее лица исчезла косметика, которую она носила раньше, потому что теперь Ларочжа узнала бы правду. Лгать больше не имело смысла.

Старуха ткнула в сторону Рен пальцем с острым ногтем, как только она приблизилась. — Этот чужак, — прошипела Ларочжа. — Полукровка. Этот мошенник. В этом лабиринте она встала и заявила, что имеет право говорить от имени Ижраньи. Она загрязняет этот священный обряд; несомненно, все это время ее план состоял в том, чтобы манипулировать им в интересах предателя.

— Я буду следить за испытанием, — огрызнулась Мевиени, крепко сжав руку Далисвы. — Это право вы пытались отнять у меня раньше. — Шзорса Аренза лишь признала то, что уже принадлежало мне.

— Она выиграла с помощью украденной карты! — провозгласила Ларочжа, играя скорее на публику, чем на Мевиени. Чары, вплетенные в ее серебряные волосы, покачивались, когда она повернулась лицом к толпе, напоминая о ее ранге и власти. — Моя драгоценная карта клана Месзарос, отнятая у меня много лет назад вероломным парнишкой. Тот самый проклятый негодяй, который теперь является любовником этого мальчишки!

Мевиени насмешливо хмыкнула. — Утверждаешь, что одна карта решает все? Из многих нитей составляется узор. И наша Госпожа ткет сильнее, чем любая женщина — будь то девушка или старуха.

Прежде чем Ларочжа успела найти ответ на это обвинение, Мевиени отпустила Далисву и захлопала в ладоши. — Мы пришли с целью узнать, кому — если кому — благоволит Ажераис. Устимир Хралески Бранек из Стрецко, Кошар Юрески Андрейка из Аношкина. Пойдемте, вместе обратимся к руководству сновидений.

Далисва подмешала ажу в кубок желтого вина, чтобы разделить его на троих. Затем они обошли колоннаду, по одному человеку с каждой стороны от Мевиени, направляя ее шаги. Бранек демонстративно положил свои подношения в «Лица и маски» вторым, после Мевиени. Кошар, ничуть не смущаясь, шел последним. То ли его спокойствие было маской, то ли его вера действительно была непоколебима.

Когда с подношениями было покончено, и троица осталась стоять в начале тропы, Мевиени отряхнула их руки. Медленными, но уверенными шагами она пошла по лабиринту одна, следуя его поворотам и изгибам. Воспоминания всей жизни, чтобы направлять ее? задалась вопросом Рен. Или она видит зрением ажа? Маленький сон выходил за пределы обычного зрения, но то, что он показывал, было непостоянным. Впрочем, лабиринт Семи узлов пережил даже Тиранта. Если что-либо на Нижнем берегу и запечатлелось в снах Ажераиса так глубоко, что сохранилось в изменчивых образах, дарованных Ажей, то это было именно это место.

Рен не делала подношений, но все равно молилась. Пусть Кошар победит. Он должен победить. Бранек утопит нас в крови.

В самом центре лабиринта Мевиени окунула пальцы в воду и прикоснулась ими ко лбу. Затем она повернулась лицом к главе тропы, и ее голос зазвучал полно и насыщенно. — Устимир Гралесский Бранек. Выскажи свою обиду, чтобы Ажераис услышал.

Стоя по одну сторону от входа на тропу, Бранек обратился к толпе. — Я говорю, что Андрейка ушел от идеалов Андуске, детей ткача снов. Он как Песенный Лик, завуалированный: фасад мира, который не может скрыть беду внутри. Он склонился бы перед Синкератом, вместо того чтобы бороться за свободу этого города, в то время как каждый день наш народ страдает и истекает кровью! Для того чтобы вести нас за собой, он больше не годится... если вообще годился.

Мевиени кивнула в знак признательности, а Рен задумалась, а не наплел ли ему Ларочжа про Лик Песни. — Кошар Юрески Андрейка. Выскажи свою обиду, чтобы Ажераис услышал.

Кошар позволил горькой улыбке коснуться его лица. — Теперь, когда я разрубил свой узел, Устимир, у тебя нет претензий? По крайней мере, у тебя достаточно уважения, чтобы не лгать перед Ажераисом. — Он вытащил узел из-под воротника рубашки: не простой амулет, а переплетенная масса, унаследованная от всех андусских вождей до него. — Вот он, неразрезанный. Чтобы захватить власть, Бранек солгал, осудив меня за деяние, которого я не совершал. Он — предатель, и нет веры человеку, у которого ее нет.

Одного этого было недостаточно, чтобы отвратить людей от Бранека. Возможно, если бы Кошар смог раскрыть предательство несколько месяцев назад... но прошло слишком много времени; хватка его соперника укрепилась. Но дело было уже не только в политике. Речь шла о решении самого Ажераиса.

Теоретически. Рен закусила губы так сильно, что боялась, что из них пойдет кровь.

Полоска вышитой ткани уже закрывала щели, где должны были находиться глаза Мевиени. Тем не менее она достала кусок фиолетового шелка и снова перевязала себя. Символический жест, но символ имел значение: Она не могла видеть глазами бодрствующего человека. Только то, что показал ей сон, во имя потерянных Ижраний.

Клана, о чести которого заявляли и Бранек, и Андрейка. Если бы только Ижрани еще жили, — слишком часто говорили люди, взывая к идеализированному прошлому. Времена задолго до Тиранта, до того, как Надежра оказалась под властью Лиганти.

Рен молилась Ижрани, предку этого потерянного клана. Стрецко, святому основателю Бранека. К самой Ажераис. Если Бранек не служит тебе — если он не служит Надежре — останови его. Как-нибудь. Я прошу вас.

— Устимир Хралесский Бранек из Стрецко, — сказала Мевиени. — Испытанием будут судить твои требования и твое сердце. Положись на Ажераиса, и путь твой будет гладок под ногами.

Бранек расправил плечи и начал идти.

Он шел по извилистой тропинке, словно желая пронестись по траве и направиться прямо к центру, хотя это было бы кощунственно. С Надежрой он поступил бы так же, раздавив всех, кто ему противостоит, в кровь и кости под ногами. Это может быть эффективно. А еще это будет кошмар.

А кошмары отвечали ему.

Факелы, освещавшие лабиринт, казалось, потускнели. Тени на колоннаде удлинялись, отделялись, пробираясь вниз мимо Лиц и Масок, веретенообразных и шипящих. Безволосые шкуры, потрескавшиеся, как обугленное дерево, надвигались на сырые кости и жилистые мускулы — это кишмя кишели злыдни.

Рен закрыла рот обеими руками, чтобы сдержать крик. Она отшатнулась на шаг, хватаясь за Идушу, и та бросила на нее раздраженный взгляд. Один палец, приложенный к полным губам Идуши, призывал ее к тишине.

Но она не выказала ни малейшего намека на тревогу. Никто не проявил... кроме Бранека.

Его шаг замедлился. В тишине лабиринта Рен отчетливо услышала его неровный вздох; затем он заставил себя идти дальше. Все вокруг наблюдали за ним, словно видели лишь человека, который подчиняется испытаниям.

А не чудовищ, пришедших испытать его.

Рен по-прежнему зажимала рот руками, но теперь уже по другой причине. Я вижу их. Я не принимала ажа. Почему я их вижу?

Еще одна ночь, еще один лабиринт. На вершине Пойнта, во сне Ажераиса. Она отправилась спасать Варго от злыдней... а взамен связала себя с ними. Укрепив связь, образовавшуюся, когда она поклялась в кощунственной насмешке над узлом Ондракьи.

Как бы Рен ни ненавидела Бранека, ей стоило большого труда удержаться от прыжка вперед, когда злыдень начал нападать на него. Он принял ажу, а не аш, и поэтому их когти без вреда прошли сквозь его одежду и плоть. Но Бранек не мог сдержать вздрагиваний и рваных вздохов страха. Его продвижение по тропе замедлилось.

А Рен не могла контролировать свою память. Варго, скрючившийся от страха и боли, сдерживающий Злыдня лишь красным мелом. Леато на дне пустого колодца, кричащий. Умирающий.

— Оставьте меня!

крикнул Бранек. Злыдни погнались за ним, когда он свернул с тропинки, но остановились на краю лабиринта, снуя туда-сюда, переползая друг через друга и огрызаясь на зрителей, которые не могли их видеть.

Вокруг колоннады раздавался шокированный ропот людей. То, что Бранека оставили, вовсе не означало, что он проиграл, тем более когда Андрейка еще не успел пройти. Ажераис мог осудить их обоих. Но для него это сулило недоброе.

Рен, опустив руки, рискнула взглянуть на Ларочжу. Выражение лица пожилой женщины было нечитаемым, как камень. Но она смотрела прямо перед собой — не на Бранека, задыхающегося и скорчившегося на земле.

Мевиени, должно быть, видела все это, благодаря зрению ажи. И все же голос ее был спокоен: — Кошар Юрески Андрейка из Аношкина. Испытанием будут судить твои требования и твое сердце. Положись на Ажераиса, и путь твой будет гладок под ногами.

Кошар глубоко вздохнул и отложил трость в сторону. Затем он тоже начал идти.

А Злыдень...

Они бросались на него, шипя и оскаливая клыки. Но только издалека: каждый раз они останавливались, как собаки на поводке, и уползали на брюхе. Угрожают, но не нападают. Кошар шел ровным, неровным шагом, следя за петляющей линией тропинки, которая то разворачивалась, то сворачивала в тугие спирали.

Пока он не достиг центра лабиринта, где его ждала Мевиени. Затем рычащие существа исчезли, как туман, оставив двор в тишине.

Но прежде чем они ушли, Рен была уверена, что предводитель злыдней — тот, что носил старый амулет Ондракья, — повернулся и одарил ее острозубой ухмылкой.

Все ее внутренности похолодели. Это сделала я. Я привела их сюда, потому что хотела, чтобы Бранека остановили.

Ларочжа была права. Я испортила это испытание.

Кошар вывел Мевиени из лабиринта по прямой линии к краю, оставив все невезения позади. Оратор Ижраний снял с ее глаз фиолетовую повязку и объявил: — Испытание закончено. Ажераис судил Ча Бранека и Ча Андрейку, и все видели результат. Андрейка пользуется ее благосклонностью.

Рен пыталась заставить себя произносить слова, не в силах справиться с удушающей сдавленностью в горле. Но не успела она это сделать, как со стороны лабиринта раздался женский крик. — Смотрите! Во устах Ир Энтрельке!

Божество удачи. Дрожащей рукой женщина протянула руку и взяла карту из отверстия, куда поклоняющиеся клали свои подношения.

Рен знала эту карту. Она видела расправленные крылья призрачной совы в узоре, выложенном Ларочжей, здесь, в этом же лабиринте: Молчаливый свидетель, клановая карта Аношкина.

Ларочжа застонала, пошатываясь, словно у нее внезапно ослабли колени. Сцепив руки, она сказала: — Пусть Лица и Маски простят мою глупость. В этом и заключается опасность, когда громкие голоса могущественных мужчин преобладают над шепотом нашей Госпожи. Но в тишине я наконец-то ясно слышу. Ча Бранек сбился с пути; это Ча Андрейка, которому Ажераис предназначил вести нас теперь!

Восстановив силы, она повернулась лицом к Кошару и коснулась его сердца. — Андрейка, тебя обидели. Но я буду поддерживать тебя, чтобы все исправить... и те, кто слушает меня, тоже.

Цинизм расколол лед вокруг сердца Рен. По крайней мере, она не вытащила его из-за уха Кошара. Неважно, догадался ли кто-нибудь еще, что Ларочжа заранее подбросила помощнику эту карту, страхуясь от того, что Бранек может провалить испытание. Главное, что она только что открыто заявила о своей преданности Андрейке. Угроза, аккуратно завернутая в уступку: Андуске могли следовать за своим вождем, но Бранек получил поддержку и за пределами их рядов. Кошар нуждался в поддержке, если хотел добиться реальных изменений в Надежре.

Ларочжа могла с такой же легкостью как отменить, так и оказать поддержку.

Грей должен был прийти, как просил Кошар, подумала Рен, приходя в ярость. Только он мог разоблачить Ларочжу: мошенница, злобная лгунья, годами издевавшаяся над своим внуком, не заслуживающая уважения и власти, которой ее наделили. Если бы он хоть немного заботился о справедливости...

Боль поднялась, чтобы заткнуть ей рот. Ты знаешь, почему Грей сделал тот выбор, который сделал. И ты знаешь, почему злишься на него. Когти А'аша все глубже вонзались в ее сердце.

Сухой голос Мевиени вернул ее к себе. — Похоже, Шзорса Ларочжа согласна с решением суда. Что скажете вы, Шзорса Аренза?

Что она могла сказать? Если она признается — если советник Кошара, наполовину лиганти, признается в том, что она могла случайно испортить испытание, — она вручит его врагам нож, чтобы они вонзили его в спину.

Наша Госпожа плетет сильнее, чем любая женщина, говорила Мевиени. Слепая Шзорса стояла безмятежно, ее руки были окутаны пурпурным шелком, который ничего от нее не скрывал. Она не могла встретить взгляд Рен, но ее манера поведения производила тот же эффект.

Если бы испытание действительно было испорчено, Ажераис, конечно, знала бы об этом. А у их богини были и другие способы осудить Кошара, что бы ни сделал Злыдень.

— Путь Ча Бранека — это страх, насилие и неудачи, — сказала Рен, заставляя себя говорить с чем-то похожим на спокойствие. — Я всегда верила, что Андрейка поведет нас по лучшему пути. Сегодняшние события этого не меняют.

— Тогда мы сходимся во мнении, — сказала Мевиени. — Кошар Юрески Андрейка из Аношкина, ты достоин в глазах Ажераиса. Ты не разломлял клятв, не предавал доверия, не позорил свой куреч или клан. — Она не могла прямо восстановить лидерство Кошара в диссидентской группе, но ей это и не требовалось. Послание дошло четко.

Как и ответ Кошара.

— Дети ткача снов, — провозгласил он достаточно громко, чтобы все услышали. — Как сказала Шзорса Аренза, путь Ча Бранека — это страх, насилие и неудачи. Я не поведу вас такими путями.

— Но мы шли по пути лабиринта — священного лабиринта, которым когда-то был выложен камень вокруг источника нашей Госпожи. Источника, который слишком долго был нам неподвластен.

На колоннах у входа не было ни лиц, ни масок. Несмотря на больное колено, Кошар вскочил на пьедестал одной из них и обхватил свободной рукой, чтобы удержаться на месте, достаточно высоко, чтобы все могли видеть. — Цель Бранека верна, даже если его методы не верны. И поэтому я обещаю вам: Мы вернем то, что потеряли. Но мы не запятнаем кровью эти чистые воды. Великий сон приходит, и мы должны быть готовы встретить его — со Старым островом в наших руках!

Всплеск одобрительных возгласов поразил Рен как удар. Она исчезает в тени колонны, надеясь, что выражение ее лица не показывает глубину ее потрясения. Я думала, что помогаю Кошару остановить восстание.

А он даже не предупредил ее. Когда он принял это решение? Должно быть, он обдумывал его задолго до сегодняшнего вечера. Но страх, насилие и неудача: Она сама передала Кошару всю эту риторику.

И она не могла отрицать, что он хорошо ее использовал. Никакая тактика не привлечет на его сторону всех Андуске; несколько человек, в том числе и Бранек, выскользнули из лабиринта через черный ход. Вспышка света с крыши была сигналом Рука, что он последует за ними, на случай если они решат протестовать против этого решения с применением насилия. Но их было меньшинство. Свидетельства испытания в сочетании с поддержкой Ларочжи и заявлением Кошара означали, что большинство андусков вернулись в его лагерь, забыв о разногласиях прошлого года.

Рен посмотрел на Далисву, стоявшую безмятежно. Очевидно, она знала, что это произойдет. А это означало, что Кошар наверняка разговаривал с кираличами, а может, и с другими зиемцами. Значит ли это, что они готовы поддержать его не только против Бранека, но и против самого Синкерата?

Она выдохнула, стараясь замедлить сердце. Пыталась мыслить ясно, если это вообще было возможно. Это не то, чего я хотела. Но разве это то, что нам нужно?

Воды Дежеры поднимались. Скоро появится источник Ажераиса, который завершит не только этот семилетний цикл, но и Великий цикл. Начало новой эры. Если и было когда-нибудь время для возрождения Надежры, то это было именно оно.

Рен не хотела восстания. Но она так сильно желала того, к чему оно может привести, что чувствовала его вкус.

И что самое важное, она была не единственной, кто этого хотел. Все эти ликующие Андуске, зиемцы, готовые отбросить разногласия ради шанса на реальные изменения. Рен видела в траве место, где она изложила свое видение будущего Надежры: кланы, объединившиеся вместе, с Сердцем Лабиринта в центре. Обещание мира.

Она не думала, что создала это. Но, возможно, она чувствовала его приближение.

И, возможно, настало время для революции.