Сердце Аксара, или Измена по-королевски

Глава 18

Путь до границы выдался тяжелым. Не знаю, зачем торопился Дедрик, но даймоны гнали так, что Грету, мою самую молоденькую фрейлину, укачало. Карету трясло нещадно; от дурноты бедняжку-фрейлину ничего не спасало, ни мятные леденцы, ни яблоки, ни смена положения. Мы с Эльвирой тоже мучились, но не так сильно.

К слову, король и принц отказались ехать в карете. И правильно сделали, я думаю — иначе бы тоже сошли с ума от тряски! Они, как и стражи, а также некоторые из придворных, ехали на даймонах, воплотившихся в лошадей. Точнее в нечто, похожее на лошадей. Свободные же даймоны следовали за нами в виде вороньей стаи, и каркали, каркали, каркали, возвещая всем, что едут король и его свита! Столь эффектную процессию замыкали на нервных пуганых лошадях те несчастные придворные и слуги, которые или боялись, или не умели обращаться с духами.

Такая спешка послужила тому, что вечером, как и было задумано, мы пересекли границу и оказались в королевстве Имбер. Нас встретили с поклонами и торжественными речами; пригласили переночевать в замке одного уважаемого эгуи; сопроводили к замку.

Не знаю, как остальные несчастные, проделавшие с нами путь, но мои люди выглядели очень утомленными. Заметив, как я храбро сражаюсь с зевотой и сном, Дедрик милостиво разрешил мне отправиться в выделенные для нас покои и там отужинать. Разумеется, наши смотрители и стражи перед этим должны были проверить покои на предмет чар и прочих ловушек.

Пока они занимались этим, хозяин замка провел для нас небольшую экскурсию.

Уставшая до дрожи в коленях, я не была способна оценивать интерьеры, но все же отметила, что этот замок в лучшую сторону отличается от всех тех замков, где я уже успела побывать. По коридорам не гуляли ветра, сырость была ликвидирована, все лестницы были в отменном состоянии, стенки не косились, кровля не была разрушена, везде было светло и тепло, а даймоны были усмирены и боялись показаться на глаза.

Гордость своим королевством и владением сквозила в каждом слове, в каждом жесте, в каждом взгляде эгуи. Даже в утомленном состоянии я без труда расшифровывала подтекст слов и взглядов этого гордеца-имберианина: «Имбер велик, и скоро поглотит Аксар».

Дедрик делал вид, что ничего не замечал, и живо интересовался устройством каминного зала и приборов для стабилизации Потоков. Я же едва стояла, не говоря уже о том, чтобы поддерживать беседу. У меня разболелась голова, слезились глаза, чесался нос, начали ныть мышцы. Неужели простуда? Только ее не хватало!

Наконец, стражи закончили проверять покои, и я получила возможность подняться туда. Покои тоже были хороши: и сами по себе недурно устроены, и для нас, сиятельных гостей, убраны. Но я увидела только кресло, большое и мягкое с виду.

Подойдя, я упала в него, вытянула ноги и закрыла глаза.

На-а-а-аконец! Пок-о-о-ой!

Нам принесли ужин (и снова, я и не взглянула на подносы, от усталости заснули даже мои неутомимые любопытство и аппетит). Мы с фрейлинами едва поклевали что-то, выпили немного вина, и я их отпустила, предупредив, чтобы узнали, где им разместиться, у Боярдо.

Так, я осталась одна. Предусмотрительные хозяева подготовили для меня горячую ванну в смежной комнате. Я разделась, залезла в воду, но отдыхать не стала — просто ополоснулась с пути. В этой же комнате меня ждала нежнейшая сорочка, благоухающая свежестью. Выйдя из ванны, я надела эта благоухающую свежесть и, еле передвигая ногами, добрела до кровати с балдахином.

И еще раз — наконе-е-ец!

Я легла, закрыла глаза, и сразу погасли услужливые даймоны. Главное, заснуть до того, как придет Дедрик. А то опять скажет что-то такое, отчего весь сон пропадет, или начнет приставать.

Открылась дверь в покои, что-то сказали мои стражи, послышались шаги, даймоны вновь дали свет.

Дедрик. Легок на помине!

Я решила притвориться спящей, закрыла глаза и засопела.

Он подошел к кровати и начал на меня смотреть.

Я засопела усерднее.

Он все смотрел.

Нет, так спать невозможно! Даже дикая усталость со сном не перебьют этого неприятнейшего чувства, когда на тебя пялятся во все глаза! Я откинула покрывало, откинула волосы за плечи и… растерялась.

Ко мне вошел не Дедрик, а Фэд Уэнделл. Одним своим появлением он внес полную сумятицу в мои мысли и чувства. Я и рада была его видеть, и не рада; мне нравилось его дерзостное вторжение, и не нравилось; мне хотелось снова стать для него просто Соней, и не хотелось воскрешать свою влюбленность…

— Что вы здесь делаете? — шепнула я, глядя на него во все глаза.

— Я пришел предупредить вас, Ваше Величество.

— О чем? Что случилось? Эгуи Боярдо в курсе дела?

Уэнделл помедлил с ответом и взглянул на меня так, что я мигом забыла о своей усталости, о начинающейся простуде, о злоключениях с Корбинианами.

— Нет, эгуи Боярдо не в курсе дела… Ваше Величество, вы должны знать. Тело Рейна занимает его брат Дедрик.

— Я знаю.

— Разумеется, вы поняли, вы проницательны… — с готовностью кивнул Фэд, и я поняла, что не предупреждать меня о Дедрике он пришел, а с другой целью.

— Это все, о чем вы хотели меня предупредить?

— Я пришел не только для этого.

Фэд сделал несколько шагов и оказался у самого края кровати. На его лице я вновь увидела то выражение уверенности и спокойствия, которым он меня взбесил на черном острове.

— Вы возненавидели меня за то, что произошло на черном острове. Я почувствовал это; меня обожгла эта ваша ненависть.

Ах, вот оно что. Извиняться он пришел.

— Не переживайте, вовсе я вас не возненавидела, — устало и даже бесцветно сказала я. — На холодную голову я поняла, что вы все правильно сделали. Такие у вас инструкции, таков ваш долг.

— Вы думаете, я не отпустил вас, потому что мне так велел долг? О, нет, Ваше Величество. Я не отпустил вас, потому что не смог даже представить, что вы окажетесь где-то настолько далеко от меня. Я не отпустил вас, потому что люблю. Люблю вас.

Не знаю, то ли злосчастный стакан вина, который я недавно выпила, сыграл со мной злую шутку, то ли я сильно разволновалась, но мне стало дурно. Я поднесла руку ко рту, уверенная, что меня стошнит, но меня не стошнило.

— Любите? — уточнила я.

— Да.

— Глупость какая. Идите вон, если вам больше нечего сказать.

— Мне есть, что еще сказать. Я уверен, вы ко мне тоже неравнодушны.

— Это правда, я к вам неравнодушна. Но не в том смысле, в котором вам хотелось бы, наглый вы эгуи. Я на вас сильно зла, Уэнделл! И не за то, что вы мне сбежать не дали с черного острова, а на то, что нагло явились ко мне, уставшей, стали нести вздор и подставили перед королем. Если он сейчас придет… Повторяю — уходите! Мне ваши признания неинтересны.

— Интересно вам или нет, но я продолжу. Вам стало больно, когда мой хлыст вернул вас в Аксар. Вы на меня, как на предателя и изменника посмотрели, горячо, с уверенностью и даже торжеством проговорил страж, присаживаясь на край кровати. — Если бы я был для вам никем, то вы бы не посмотрели на меня так… Думаете, можете мне солгать? Я по вашим глазам все вижу. Вы то же чувствуете, что и я.

Уэнделл придвинулся и коснулся моего лица рукой, так нежно и благоговейно, что я не могла остаться к этому равнодушной. Да и, по правде говоря, как только он вошел, я уже была далеко не равнодушна…

— Знаете, почему я холост? — прошептал Фэд, приблизившись еще. — Не потому, что боюсь оставить жену вдовой, а потому, что не встречал еще женщины, которую хотел бы назвать своей женой. А вы…

— Не нужно приплетать меня. Вы типичный сердцеед, Уэнделл, так что не притворяйтесь, вы для брака не созданы. Вы — маленькое чудо для женщины, элемент сказки. Так, появитесь на пару волшебных ночей, и пропадете.

— Именно. Я давно в этой игре. Меня пытались покорить и равнодушием, и назойливой осадой, и невинностью приманивали, и распущенностью соблазняли. А вы ничего такого не делали, и все же я только о вас и думаю.

Его губы оказались совсем близко от моих, наше дыхание смешалось. Я вспомнила, как сладко целовал он меня в видении, как заразительно смеялся, и осознала, что еще одна-две секунды промедления — и я пропаду. Его глаза — это мягкая упоительная смерть. Ума смерть, амбиций и всего того, что умирает, когда влюбляешься и отдаешься этой влюбленности без остатка.

Я отстранилась от стража и отчеканила:

— Аксар для меня ловушка. Я никогда и ни с кем здесь не буду счастливой, уясните это, забудьте о своих надеждах и тем более не вздумайте мне больше брякнуть про любовь.

У Фэда стал такой вид, будто он не может поверить, что я отстранилась. Впрочем, эта растерянность быстро сменилась уверенностью. Он поменял положение, встал с кровати, развернул плечи и изрек:

— Раз так, почту долгом вернуть вас туда, где вы будете счастливы — в ваш родной мир.

— Вот как вернете, так о любви и поговорим, — сказала я.

— Будьте уверены — поговорим.

Уэнделл развернулся и вышел.

Признание Фэда меня не настолько удивило, чтобы я всю ночь промучилась в раздумьях. Как только страж ушел, я улеглась поудобнее и почти сразу заснула. Спала я долго, крепко, но меня мучили тревожные сновидения. В этих сновидениях присутствовал Рейн, несчастный; Дедрик, тоже несчастный; Криспин… несчастный. Я видела и смутные образы других Корбинианов, умерших — короля Кристиана, принца Альберта, и живых — например, упомянутую не раз Шарлотту. Все они были несчастны; приглядевшись, я увидела, что их соединяют некие нити и нити эти, впиваясь в Корбинианов, тянут из них жизненные силы… Я и сама ощутила укол, и увидела ниточку чар, соединяющую меня с этим династическим семейством. В ужасе попыталась оторвать эту нить, но у меня ничего не вышло — она то скользила в руках, то обжигала так, что невозможно было ее касаться. Еще одна ниточка вонзилась куда-то в мои плечи, и я, вскрикнув во сне, проснулась.

Дедрик смотрел на меня.

— Кошмар?

Я кивнула и, тяжело дыша, подняла руку, чтобы откинуть с лица прядь волос. Рука дрожала.

— Что ты видела?

— Нити, которые пили из вас жизнь. Из тебя, из твоих братьев… Из меня тоже.

— Жертвы чар часто видят подобные сны. Они знают, что ими управляют, и видят ниточки, но не видят, кто дергает за эти ниточки.

— Значит, и я жертва чар?

— В этом теле, с короной на голове, ты часть династии. Оттого чары действуют и на тебя.

— И я только об этом узнаю! — я поднялась, села на кровати, сердито глянула на Дедрика. — Что еще мне следует знать о Корбинианах? Вы все прокляты самым ужасным способом? Вас все ненавидят? Аксар будет уничтожен?

— Успокойся. Клубок чар распутать можно, узнав, кто эти чары плетет.

— Клариссу-Викторию я во сне не видела. Это она наслала чары?

— Она имела к этим чарам самое прямое отношение, но у нее нет способностей, чтобы подобное устроить. Только Орден Смотрителей выпускает эгуи, которые способны работать с чарами.

— Значит, некий смотритель напустил на вас чары по приказу королевы. Давно ты знаешь об этом?

— Каждый из нас видел подобные сны. Нас убеждали, что чары на нас напускают враги, которых у Аксара всегда хватало. Никому из нас и в голову не пришло, что чары «заказаны» нашей собственной матерью.

— Но ты догадался. Потому она прокляла тебя.

— Не я один догадывался.

— Альберт тоже? Она и его убила?

— Думаю, да. У меня нет прямых доказательств, но косвенных имеется более чем достаточно.

— Почему она так поступила? Она психически больна?

— И я задавался этим вопросом. Ясность ее рассудка не оставляет сомнений. Намерения ее понятны. Но каковы мотивы? Это не вызнать окольными путями, но и на прямой вопрос она не дала бы ответа. Хочется верить, что она не в себе, что ею управляет какая-то нездоровая мания. Потому что…

— …Потому что принять то, что мать может хладнокровно избавляться от своих собственных детей, очень трудно, — продолжила я, глядя на Дедрика. — Ты любил ее, когда был маленьким?

— Я ее боялся. Но и любил…Тебе сложно поверить, что такие чувства могут идти под руку?

— Почему ты ее боялся, понятно. Но почему любил?

— Ты спрашиваешь, потому что тебе интересен я, или интересна королева?

— Я спрашиваю, потому что никак не могу определить, кто из вас заслуживает моей симпатии.

Дедрик, который все это время смотрел на меня спокойным и сосредоточенным взглядом наблюдателя, рассмеялся и провел рукой по моей щеке. Я не отстранилась, хотя мой внутренний определить «враг-друг» в отношении этого человека полюс не выбрал и остановился где-то посередине.

— Дай-ка я облегчу тебе задачу, Соня. Не стоит мне симпатизировать. Я собираюсь тебя использовать. Сегодня, завтра, и еще ровно столько, сколько понадобится, чтобы решить все проблемы. Возможно, тебе будет неприятно, возможно, ты меня возненавидишь. Мне все равно.

— Ты говорил, я тебе нравлюсь.

— Ты нравишься мне, — согласился он. — Но моя рука не дрогнет, если понадобится тебя убить.

Как ни странно, такое заявление меня успокоило, и я расслабилась. С Дедриком, по крайней мере, знаешь, чего ожидать. Внутренний определитель качнулся и остановился напротив значения «враг». Да, Дедрик определенно враг. Зато враг честный.

После завтрака мы должны были снова отправиться в путь, к морю, в замок, стоящий в живописном месте. В этом замке сегодня вечером устраивали прием по поводу собрания великих эгуи из четырех королевств, и мы должны были показать себя во всей красе. Совет планировались провести, как только минет полночь. Полагаю, такое время для Совета выбрано не случайно и не ради прихоти, а имеет ритуальное значение.

Хозяин-имберианин позволил нам воспользоваться Потоками Источника Имбера, чтобы навести лоск. Таким образом, выспавшаяся и отдохнувшая свита наша выглядела уже не жалко, как вчера, а весьма достойно, а эффектнее всего выглядели мы с Дедриком.

Церемониальный и священный цвет этого мира — это цвет Источника, черный. Разглядывая себя в зеркале, я признала, что уже привыкла к этому цвету и начинаю видеть в нем не мрачность, а величие. Также я привыкла и корсетам, заставляющим всегда держать осанку, к высоким прическам, к шелесту юбок. Привыкла даже к тому, как устает шея под конец дня, из-за того, что масса тяжелых медно-рыжих волос убрана кверху. Привыкла, в конце концов, к телу Софии Ласкер, и меня уже не удивляла и не поражала эльфийская красота ее личика и невесомость фигурки.

Я привыкла к короне, которая появлялась на моей голове, повинуясь каким-то неведомым законам. Привыкла к тому, что она может быть тяжелой и давить на виски невыносимо, привыкла, что она может менять цвет, чтобы не дисгармонировать с нарядом. Привыкла, что в теле одного человека передо мной может находиться другой человек. Привыкла, что глаза эгуи порой заливает чернота.

Этот мир перестал пугать меня странностью и непостижимостью как раз тогда, когда для меня настало самое опасное время. Время, когда нужно определяться, на чью сторону встать и ради кого рисковать. А еще — кому верить и доверять.

— Готовы, Ваше Величество? — громко спросил Дедрик, вглядываясь в зеркало, которое нас отражало. Мы с ним прекрасно смотрелись в телах златовласого статного бога и рыжеволосой изящной богини.

— Да, Ваше Величество, — так же громко, сохраняя приличия, ответила я. Не так уж далеко от нас стояли придворные, им было ни к чему знать, что мы с королем давно уже «тыкаем» друг другу.

— Нравится, как вы выглядите?

— Да, Ваше Величество.

— Неужели ничуть не соскучилась по своему телу? — это уже было произнесено гораздо тише и без титулования.

— Да по чему там скучать…

Дедрик улыбнулся озорно. Что-то в нем изменилось… Я пригляделась и вместо дымчато-синих глаз Рейна увидела яркие голубые глаза Дедрика.

Я оглянулась на зеркало, и, якобы чтобы поправить прядь волос, подошла ближе.

Дедрик и со мной такой же фокус провернул, и вместо бархатисто-карих глаз я увидела свои настоящие, серо-стальные.

— Так лучше, не правда ли? — шепнул король.

— Заметят, — шепнула и я. — Если синие глаза заменить на голубые, это не такая уж перемена. Но замена карих на серые точно незамеченной не останется.

— Как вы скучны со своими опасениями! Идемте, моя королева. Нас ждет удивительный день…

Дедрик ошибся. То, что карие глаза стали серыми, сразу заметили мои приближенные — Боярдо, Грета, Эльвира. А ведь я всего-то прошла к карете, и не особенно смотрела при этом на них. Фрейлины переглянулись, советник нахмурился. Я хотела объяснить, что мне наскучил карий цвет глаз, и потому я попросила короля изменить его, но подошел Фэд в парадном облачении с моими стражами, и заготовленные слова застряли у меня в горле.

Рейн — самый красивый мужчина из всех, кого я когда-либо видела.

Фэд на втором месте.

У него такие милые каштановые кудри, такие пухлые розовые губы, такие тонкие черты лица, что он должен быть смазлив, как девица, но вместо этого почему-то совсем не кажется смазливым, и так красив, что дух захватывает.

Мои фрейлины, самопровозглашенные холостячки, при виде Уэнделла забыли, как дышать, а Боярдо усмехнулся презрительно, как будто мужчине стыдно быть красивым.

Уэнделл поклонился мне и доложил:

— Ваше Величество, если что-то пойдет не так, даймоны, двигающие эту карету, будут защищать вас. Не беспокойтесь, неожиданностей не будет, мы вымуштровали духов. Со своей стороны обещаем, что также будем неотступно при вас.

Я кивнула.

Глаза Уэнделла засверкали от восхищения и, самую малость, от возмущения, он с трудом отвел взгляд от моего лица, губ. Я поняла, что вместо своего доклада он мне совсем иное хотел сказать: «Соня, я за тебя умру, а ты даже слова мне не сказала. Как ты жестока!»

Я проигнорировала этот взгляд и села в карету, со мной сели фрейлины и Боярдо. Принц и король ехали отдельно, вместе. Им следовало еще раз обсудить множество вопросов по поводу отношений Аксара и Имбера.

Процессия скоро тронулась. Я похвалила Грету и Эльвиру за то, что они не стали изображать из себя унылых ворон, как всегда, а принарядились. Это не сделало их красивее, но привлекательности определенно добавило. Хотя… Они еще девчонки совсем, и, по правде говоря, я бы хотела, чтобы они наслаждались пока свободой. Но это для меня они подростки, а для общества Аксара тэгуи уже с пятнадцати-шестнадцати лет невесты, готовые к браку.

Я поинтересовалась, познакомились ли девчонки со стражами, приглядели ли кого-то. Девушки покраснели, и вместо них ответил Боярдо:

— Ваше Величество, все тэгуи только об одном страже мечтают — об эгуи Уэнделле.

— О таком грех не мечтать.

— Вынужден возразить. О нем мечтать — это именно грех. Поверьте мне, красота очень извращает, тем более такая гипнотическая. Это ведь тоже своего рода чары, причем страшные.

— Хотите сказать, Уэнделл извращенный?

— Как и его сестра Луиза. Они очень хороши собой и отлично знают, как этим пользоваться. Будет ли мне позволено сказать нечто… — мужчина замялся.

— Позволяю.

— Луиза Уэнделл опутала чарами Его Величество короля Рейна. Не дайте Фэду Уэнделлу сотворить с вами то же самое, Ваше Величество, — предупредил советник.

Что-то в тоне советника меня убедило, поэтому мысленно я сразу и без возражений учла его предупреждение. Но вслух сказала игриво:

— А я хочу обмануться и очароваться, эгуи. Это будет очень сладкий обман. Так что пусть красавец-страж очаровывает меня, я вовсе не против.

— Вам нельзя изменять королю, — рассердился эгуи.

— Потому что это аморально?

— Не только поэтому. У вас крепкая связь с Его Величеством, и еще я вижу следы клятвы.

Мое сердце забилось быстрее. Из-за событий последних дней я совсем забыла уточнить у смотрителя о том, имеет ли силу моя клятва Рейну не изменять. Теперь уверена, имеет. Одно только остается выяснить.

— Чем грозит нарушение клятвы?

— Проклятием. Болезнью. Невезением. Каждый случай уникален, все зависит от самой клятвы и того, на чем она завязана.

— Можете не волноваться, — с досадой проговорила я. — Я не изменю королю, потому что не хочу нарушать клятв и неприятных последствий.

Боярдо таким ответом удовлетворился, но все же вздохнул:

— Хорошо, что вы дали клятву. Это вас удержит от соблазнов. И плохо, что вы дали клятву. Это оковы на всю жизнь.

Вдруг подала голос Эльвира:

— Сила клятвы зависит от силы воли человека, ее давшего. Если человек слаб, его клятва слаба, и, нарушенная, не так уж сильно по нему ударит. Но для человека сильного и волевого нарушение клятвы грозит сущим кошмаром, ибо его собственная воля обратится против него и ударит сокрушительно.

Х-м-м. Раз так, возникает закономерный вопрос.

Какова сила моей воли?