Фея придёт под новый год

Глава 4

Отпрыски де Синдов совсем не обрадовались, когда увидели, что приготовлено на обед. Ванесса сморщила нос, Эйбел от души обругал и капусту, и кашу, заявив, что такими помоями не кормят даже арестантов в королевской тюрьме. Нейтон помрачнел, как туча, и мрачно вгрызся в ломоть хлеба, даже не притронувшись к ложке, и принялся ворчать, что капуста воняет. Близнецы, воспользовавшись тем, что я отвернулась, вывалили содержимое своих тарелок в чашку Черити, которая тут же возмущенно завопила.

— Прекрати кричать! — одернула её Ванесса. — От тебя уже голова болит!

— Не буду есть эту гадость, — ответила Черити, хмуря брови. — Мертин — хитренькие!

Какой Мертин? Где она увидела Мертина?

Я была совершенно задергана, подавая к столу то воду, то ячменный чай, принося чистые ложки и вилки взамен упавших на пол — и справедливо полагала, что падают столовые приборы вовсе не случайно. А тут ещё Черити со своим Мертином, и Эйбел, всё время норовивший ухватить меня за юбку, когда я проходила мимо.

В конце концов, Ванесса бросила ложку на стол и заявила:

— Обед был отвратительный. Так и скажу тётушке, когда она вернётся.

— Мне очень жаль, барышня… — начала я, но Эйбел перебил.

— Да брось ты, сестрёнка, — сказал он вальяжно, — будто вчера и позавчера нас кормили вкуснее, — и он подмигнул мне, словно невзначай проведя пальцем по губам.

Сразу видно — избалованный, настырный, невоспитанный юнец. Я не прониклась его защитой и начала молча собирать тарелки со стола. Дети разбежались, Ванесса гордо удалилась, и только Эйбел и Нейтон сидели за столом. Эйбел развалился на стуле, лениво поглядывая на меня из-под ресниц, а Нейтон хмуро догрызал корку. Я подумала, что он не уходит, потому что не желает оставлять меня наедине со старшим братом. Судя по взглядам, которые бросал на меня мастер Нейтон, я ему совсем не нравилась. Вряд ли он остался, чтобы заступиться за меня, если Эйбел начнёт ухаживать. Возможно, беспокоится за брата? Чтобы служанка его не соблазнила, такого влюбчивого? Отчего-то я была уверена, что Эйбел-Рэйбел не одну меня удостоил своим вниманием.

— Могу я спросить… — сказала я, стараясь не замечать слишком явной симпатии одного и неприязни другого.

— Говори, — тут же поставил локти на стол Эйбел, подперев голову и расплывшись в улыбке.

— Признаться, даже в моём монастыре так строго не соблюдали пост, — начала я осторожно вызнавать порядки этого дома. — А здесь — маленькие дети… Разве им не полагается послабление?

— А что, перед Богом мы делимся на маленьких и больших? — съязвил Нейтон. — Перед Богом все равны, и все должны соблюдать правила!

— Да погоди ты, — добродушно одёрнул его брат и сказал мне, состроив жалобную физиономию: — Отец и тётя у нас такие правильные — просто до оскомины…

Нейтон свирепо дёрнулся, но Эйбел только расхохотался и продолжал:

— Поэтому мы лопаем эту отвратительную кашу и эту мерзкую капусту. Для поддержания духовных сил. Но если хочешь, могу сводить тебя в одно чудное местечко, там даже в пост можно отлично поесть…

— Вот я всё расскажу отцу! — вспылил Нейтон вскакивая. — И донесу на этого гада Вилсона! Чтобы не торговал мясом в пост!

— Что ты так разволновался? — Эйбел и бровью не повел. — И с чего решил, что Вилсон продает мясо? Всего-то раковые шейки.

— Ага, ага! — презрительно скривился Нейтон.

— С вашего позволения, мне ещё отнести обед Логану, — я забрала поднос и поскорее ушла, чтобы не присутствовать при ссоре братьев.

Голос Нейтона — недовольный, ломающийся — был слышан даже на первом этаже. Значит, мастер Нейтон — поборник нравственности. И свято уверен, что и его отец — такой же.

— Ага, ага, — прошептала я сама себе, невольно вспомнив последнюю встречу с господином де Синдом.

По телу сразу прошли сладкие токи — от самой макушки до пяток. Как будто я снова оказалась у окна, подставляя лицо солнцу… Я искала тихий, богатый дом и добрых хозяев, чтобы спрятаться на зиму, а оказалась… совсем не в тихом доме, и у странных хозяев. Впрочем, господин де Синд не производил впечатление странного. Но впечатление он производил…

Размышляя об этом, я спустилась в кухню, заново наполнила поднос и отправилась на чердак, чтобы покормить малыша Логана. Почему он на чердаке? Наказан?

Я совсем запыхалась, пока добралась до чердака — по сути, он был четвертым этажом этого дома, и ступенек в лестнице, ведущей наверх, было очень, о-очень много!

Дверь противно заскрипела, когда я толкнула её плечом.

— Логан? — позвала я от порога, потому что на чердаке было полутемно — треугольные маленькие окна были закрыты деревянными ставнями, и сиротливо горел один только крохотный светильничек под стеклянным закрытым колпаком. — Логан, я принесла тебе поесть…

Чердак был огромным, и здесь было ещё холоднее, чем в доме. Я поёжилась и оглянулась в поисках ребёнка. Даже если он наказан, слишком жестоко заставлять его сидеть здесь полдня — в холоде и без солнца.

Я чуть не наступила на мальчика — он сидел на разложенной на полу постели, поджав ноги и сгорбившись, словно старик. Он даже не поднял голову, чтобы посмотреть на меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Что же ты не отвечаешь? — спросила я ласково, хотя мне стало жутко и от молчания Логана, и от его обреченного вида.

Что такого должен был натворить маленький мальчишка, если он так переживает?

Встав возле постели на колени, я поставила рядом поднос, взяла чашку с кашей и ложку, и протянула Логану.

Я была почти уверена, что он откажется есть, но мальчик схватил чашку с такой жадностью, что часть каши выплеснулась на постель. Глядя, как он уплетает это невероятно неаппетитное блюдо, я только покачала головой. Логан казался мне слабым, бледным и почти прозрачным — такого надо откармливать крепким куриным бульоном и вкусными пирогами, чтобы щеки округлились и на них появился румянец. А чечевица… Нет, это слишком суровый пост.

— Когда тебе разрешат спуститься, — продолжала я, — приходи в кухню, расскажу тебе сказку, как храбрый мальчик победил троллей…

— Он не спустится, — услышала я пронзительный голосок Черити.

Оглянувшись, я увидела и её саму — девочка тоже поднялась на чердак и теперь стояла на расстоянии шагов пяти от нас с Логаном, заложив руки за спину и посматривая на нас сверху вниз. Она по-прежнему была в ночной рубашке, с неприбранными локонами, и походила на рождественского ангелочка, каких делают из марципана.

— Логану не разрешают спускаться, — повторила она и улыбнулась — холодно, почти с ненавистью.

Было странно видеть подобную гримасу на милом детском личике. И я невольно положила руку Логану на плечо, словно пытаясь его защитить.

— Тётя говорит, что он будет сидеть здесь до самой смерти, — продолжала болтать вздор девчонка, — а если попробует сбежать или станет шуметь — придут чердачные тролли и съедят его. Даже косточек не оставят.

Пустая чашка вывалилась из рук Логана, и я поспешила сделать Черити внушение, приобняв малыша, который снова затрясся, как осиновый лист.

— Тролли не трогают тех, кто хорошо ест, — сказала я, поглаживая Логана по вихрастой голове. — Логан съел свою порцию, и теперь ему ничего не страшно. А как пообедала ты, Черити?

Девочка явно смешалась, но тут же выпятила подбородок:

— При чем тут это? — произнесла она мрачно и усмехнулась совсем не по-детски. — Чердачные тролли приходят за преступниками…

— Но Логан не преступник, — возразила я.

— …за убийцами, — закончила фразу Черити, и уже не только Логан, но и я вздрогнула.

— Но Логан — не убийца, — я постаралась говорить твердо, убеждая себя, что Черити — всего лишь болтушка, и она знать не знает о моем прошлом.

— Убийца, — легко ответила девочка и почесала мочку уха, сразу же превратившись в милую куколку, как и соответствовало ее возрасту. — Его обязательно сожрут тролли, потому что он убил мою маму.

После этих слов Логан вывернулся из-под моей руки и рухнул лицом в подушку, зажимая уши. Черити смотрела на него безо всякого выражения, но что-то мне подсказывало, что она была довольна тем, какое впечатление произвели её слова.

— Не надо обвинять его, — я растерялась, потому что это было ужасно — наблюдать такую злобность, такую мстительность в хорошенькой маленькой девочку.

Да ещё злость к кому — к собственному брату!

— Логан ни в чем не виноват, — произнесла я, стараясь казаться спокойной. — На всё — воля небес. А тебе, Черити, лучше вернуться в свою комнату. Ты в одной рубашке, можешь простудиться.

— А тебе пора готовить ужин, Лилибет, — скорчила она рожицу. — Только я всё равно не стану есть эту гадость. И никто не станет. И тебя выгонят отсюда, — она помолчала и добавила: — Так Ванесса сказала.

— Ты права, мне пора заняться ужином, — я погладила Логана по голове. — Вечером снова зайду проведать тебя, малыш. Не грусти и не бойся. Чердачные тролли тебя не тронут, обещаю.

Жалкие слова утешения, но я не знала, как ещё приободрить малыша. Мне казалось, что лучшим лекарством от детской грусти могут быть только игрушки и сладости. Но ни того, ни другого у меня не было, а вечером всех ждала гороховая похлебка и…

Гороховая похлебка. Её никогда не подавали в доме графа Слейтера. Горох — пища для бедняков и работяг. Еда, недостаточно утонченная для аристократов. А вот моя мама часто готовила гороховый суп. И гороховую кашу. И когда нам хотелось сладкого…

— Идём, Черити, — сказала я, поднимаясь. — Если ты уже выздоровела, то надень платье и прибери волосы.

— Я больна, — она презрительно скривила губы.

— Тогда тебе лучше лечь в постель. Иначе госпожа Бонита подумает, что ты пыталась её обмануть.

Упоминание о строгой тёте подействовало, и Черити исчезла, будто её ветром сдуло.

— До вечера, Логан, — сказала я и с тяжелым сердцем покинула тёмный и промозглый чердак.

В кухне я подкинула в очаг дров и застыла, глядя в огонь. Какой-то неправильный дом. Дети здесь не похожи на детей, тётушка, которой полагается баловать малышей, больше напоминает надсмотрщика, а отец… Отец — преступник. И рискует не только своим состоянием, но и благополучием семьи. И всё ради чего? Ради собственного удовольствия. Чтобы пощекотать нервишки. Заплатил триста солидов за контрабандный товар… Лучше бы купил жирной рыбы и постных сладостей детям. И шёлковые юбочки дочерям. Но ведь это — совсем не моё дело…

Я перемыла посуду, оставшуюся от обеда, пообедала сама, поджарив на огне пару ломтиков хлеба и заварив чай из запасов Джоджо. Теперь мечтой казались даже перловая каша со «Звезды морей» и пудинг из трактира мамаши Пуляр.

Накинув пальто, я взяла ведро с грязной водой и отправилась на задний двор, чтобы вылить её. Снег всё падал, и теперь город походил на сказочную зимнюю деревню с картинки, только море по-прежнему грозно билось в берег, слизывая со скал белые полоски снега — как сладкоежка рассыпанную сахарную пудру.

Когда я шла обратно с пустым ведром, что-то тяжелое и мягкое свалилось мне прямо на голову, сбив чепец. Что-то тяжелое, мягкое и… мурчащее. Острые коготочки царапали по воротнику пальто, и я засмеялась, схватив в охапку мою старую знакомицу — рыжую кошку.

— Ты меня преследуешь? А вот зря, — сказала я ей, щёлкнув по розовому лоснящемуся носику. — Если я позаботилась о тебе один раз, это не значит, что хочу становиться твоей хозяйкой. И что теперь прикажешь с тобой делать?

Естественно, она мне не ответила, зато заскребла лапками, пытаясь залезть ко мне за пазуху.

Кошка была вся в снегу, и подвеска на ошейнике сбилась в сторону.

— Попалась собакам? — догадалась я, поправляя на ней ошейник. — А кто тебя просил убегать от хозяев?

Кошка замяукала тоненько и жалобно, но я всё равно усадила её в снег.

— Принесу тебе поесть, — сказала я, будто она могла меня понять, — но в дом не пущу, даже не просись. Я и так там на птичьих правах, а если ещё приведу тебя…

Всё-таки рыжая-бесстыжая попыталась проскользнуть в двери следом за мной, но я не позволила и оставила её на крыльце. На мой взгляд, кошка в доме никому бы не помешала, но вряд ли строгая тётушка Бонита одобрила бы её появление.

Из угощения я могла предложить только рыбный хвостик и кусочек хлеба, но когда вышла на крыльцо, кошки уже не было.

Может, мне надо было сразу впустить её? Обогрелась бы, и никто не заметил…

Но что сделано — то сделано. Я вернулась в кухню и застыла на пороге, потому что первое, что увидела — была рыжая кошка, преспокойно лежавшая у очага и вылизывавшая лапку.

— Ты как сюда пролезла?! — поразилась я и на всякий случай оглянулась — не стоят ли в коридоре Черити или близнецы, а то и строгая госпожа Бонита. — Ты… — я подошла к кошке, но она подняла на меня мордочку с самым невозмутимым видом, — Ты — проныра, вот ты кто!

Я положила перед кошкой хлеб и хвостик, но она даже носом не повела.

— Ещё и лакомка! Тогда ничего не получишь, — поругала я её, но потом смягчилась. — Ладно, оставайся. Но если Джоджо или госпожа Бонита тебя прогонят…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Налив в котелок воды, я повесила его над огнем и достала миску с квашеной капустой, а потом открыла бутылку с постным маслом. По всей кухне тут же пошел кислый, резкий запах.

Кошка зашипела, вскочила и чихнула.

— Даже ты нос воротишь, — сказала я ей со вздохом, заправляя капусту маслом. — Что же говорить об этих бедных детях?

Кошка ещё раз чихнула и начала точить когти о мешок с орехами, поглядывая на меня так хитро, словно предлагала стать участником бунта на корабле… то есть в доме де Синдов.

— Не подбивай меня на самовольство, — погрозила я ей пальцем. — Мне сказали приготовить гороховый суп, и я намерена его приготовить.

Кошка фыркнула, как будто усмехнулась, а я опять замерла, уставившись на мешок, полный орехов.

Конечно же я не думала, что она понимает меня, и разговаривала совсем не с кошкой, а с собой… Но что-то подталкивало… что-то заставляло бросить вызов всем этим правильным постникам, которые в своем религиозном рвении готовы были уморить детей голодом… И вряд ли я бы осмелилась на это, если бы рядом не оказалась рыжая кошка…

— Ладно, уговорила, — сказала я решительно и завязала фартук покрепче. — Устроим им настоящий постный ужин.