Фея придёт под новый год

Глава 20

Приближалось Рождество, и я беспокоилась всё больше. Надо было поговорить с господином Тодеу, но я избегала встреч с ним наедине. Одно дело — видеть его мельком, когда он приходит или уходит, или когда заглядывает в кухню, чтобы взять кусок хлеба и съесть на ходу. Я уже знала, что хозяин любит простой серый хлеб (даже не пшеничный!), круто посыпанный солью. Это было смешно и трогательно — что даже разбогатев, и имея возможность питаться роскошно, как вельможи-аристократы, он сохранил привычки бедняков. Одно дело — желать ему доброго утра, ловить случайно его взгляд, заходить в его комнату, где пахнет морем и морозом, и где в кресле всегда валяются скомканная куртка или камзол.

И совсем другое — встретиться с хозяином лицом к лицу…

Я боялась оказаться с ним рядом, слишком рядом…

Впрочем, боялась — неподходящее слово. Страха, как такового не было. Было смущение. Стоило мне посмотреть на хозяина, как я вспоминала его взгляды, его слова, его прикосновения… А ведь совсем недавно я была убеждена, что мужские прикосновения не стоят того, чтобы вспоминать их хоть с какой-нибудь приятностью.

Возможно, всё зависит от мужчины, который к тебе прикасается?

Этот мужчина умел произвести впечатление. Умел посмотреть или прикоснуться так, что сердце начинало биться сильнее, а кровь приливала к щекам, вызывая румянец, который был совсем некстати… Некстати для служанки, которая хотела всего лишь спрятаться до весны. Потому что весной придётся уехать…

Укладываясь спать, я ловила себя на том, что с нетерпением жду следующего дня, чтобы увидеть господина Десинда, и в то же время сожалела, что ещё один день прошел, и весна стала ближе. Ведь весна рано или поздно наступит. Откроются морские пути, вдаль на бригантине уплывёт Эйбел, и мне тоже придётся сесть на корабль и уплыть… Я увижусь с родными, окажусь дома, но… Почему же мне так не хочется, чтобы наступило это время? Неужели я хочу остаться?..

Подобные мысли пугали меня ещё сильнее, чем необходимость поговорить с господином Десиндом. Но до Рождества оставались пара дней, и откладывать разговор было уже нельзя.

Поэтому после очередного завтрака я вышла в прихожую, чтобы дождаться хозяина, когда он отправится на пристань.

Он сбежал по ступеням, на ходу натягивая шапку, увидел меня и замедлил шаг.

— Ждёте кого-то, Элизабет? — спросил он, и я кивнула.

Он уже стоял рядом. Рядом. И я опустила глаза и спрятала руки под фартук — словно выставила щит против очарования господина Льва. Как бы там ни было, никому поддаваться я не собиралась. И была твердо намерена уплыть весной из Монтроза…

— Кого ждёте? — господин Тодеу остановился, держа и не надевая рукавицы — на этот раз вязаные, из толстой серой шерсти. Он помолчал и добавил: — Меня? Ждёте меня?

— Да, вас, — первые слова дались мне с трудом, но потом я постепенно поборола смущение и заговорила почти бойко: — Скоро Рождество, ёлка поставлена, и это чудесно… Но… что насчет подарков, господин Десинд? Вы уже купили подарки для детей?

По его молчанию я сразу поняла, что угадала — господин Лев думает обо всем, но не о Рождественских подарках.

— Признаться, не купил, — сказал он, наконец. — Но мои дети ни в чем не нуждаются, Элизабет…

— Конечно же! — перебила я его. — Но подарки, господин Десинд… Подарки — это ведь не милостыня, не жизненная необходимость. Это радость. А на Рождество всем полагается радоваться.

— И что же вы предлагаете? — господин Тодеу смотрел на меня с улыбкой, и это смутило и рассердило меня ещё больше, чем если бы он начал читать нотацию, что роскошь — губительна.

— Предлагаю вам выбрать часа два-три, — сказала я немного сердито, потому что это было глупо — объяснять взрослому мужчине, многодетному отцу, что полагается делать перед Рождеством, — и пройтись по лавкам, чтобы купить кучу подарков. Ваши дети ждут чуда — вот и совершите его. Вы же собирались стать для них святым Николасом. Чтобы в утро Рождества каждый нашел под ёлкой то, о чём мечтает.

— Начнём с того, что это не я собирался стать Николасом, а вы намекнули на это, — заметил господин Тодеу.

— Не будете же вы придираться к словам! — отмахнулась я. — Если не знаете, что покупать, я вам помогу.

— Каким же образом, интересно? — он опёрся плечом о стену, глядя на меня сверху вниз.

Мне казалось, его забавляют мои слова. И в то же время он относится к ним, как к детской болтовне — мило, смешно, но ничего серьезного.

— Расспрошу каждого, что он хотел бы получить, — я старалась говорить четко, уверенно, чтобы показать, что говорю совсем не о детских забавах. — Скажу вам, и вы купите подарок каждому по душе. Например, я знаю, что Черити…

— Не надо вам беспокоиться, Элизабет, — на этот раз он перебил меня. — Я прекрасно справлюсь с этим о-очень сложным делом сам. Лучше разузнайте-ка для меня вот что…

Он замолчал, посматривая хитровато, и я с готовностью кивнула, показывая, что готова ему помочь.

— Разузнайте, что хотела бы в подарок, — продолжал господин Тодеу, — некая сударыня Элизабет, которая служит в этом доме.

Я не сразу поняла, что он спрашивает обо мне. Просто никак не могла привыкнуть к новому имени, и даже начала припоминать — кто такая эта «сударыня Элизабет». Но когда смысл просьбы дошел до моего сознания, я отшатнулась, будто услышала что-то оскорбительное.

— Эй, что это с вами? — не понял господин Тодеу, а я уже бросилась наутёк.

Разумеется, бежать мне было некуда — только в кухню. И разумеется, хозяин настиг меня в два счета и схватил за руку, останавливая в полутьме коридора. Когда-то мы так же стояли здесь, и я чуть не устроила пожар, пролив масло. А сейчас чувствовала, что может произойти другой пожар — гораздо сильнее, гораздо разрушительнее…

— Вы обиделись? — спросил господин Десинд вполголоса.

Он возвышался надо мной, как самый настоящий тролль, и лохматая шапка только усиливала впечатление.

— Нет, — коротко ответила я.

— Тогда почему вы пытаетесь убежать?

Почему пыталась?! Да он шутит! Но голос у хозяина был серьезным. И немного грустным. Значит, правда, не понимает, что делает? Значит, этот большой и сильный мужчина наивен, как юноша, впервые приехавший из провинции в столицу? И такое возможно, вы считаете?

— Мне кажется, — сказала я как можно холоднее, — нам лучше не продолжать этот разговор. Вам надо думать о мечтах своих детей, а не о мечтах служанки. Поверьте, это совершенно лишнее.

— Ванесса не извинилась, — он по-своему понял мою суровость. — Сегодня же извинится. Я лично за этим прослежу.

— Да при чем тут Ванесса?! — не выдержала я.

С полминуты мы стояли молча, глядя друг другу в глаза. Я кипела, как котелок на огне, а господин Тодеу, наоборот, стал холоден, как море, скованное льдом.

— Тогда не понимаю, — сказал он сквозь зубы. — Вы убегаете, потому что я настолько вам противен?

Весь мой боевой пыл мгновенно растаял, как его не бывало.

— Совсем нет… — ответила я, прислонившись спиной к стене, потому что сейчас должно было произойти то, что должно, и для этого мне нужны были силы. Чтобы противостоять очарованию этого мужчины, чтобы снова не попасть в ловушку, хотя господин Тодеу совсем не походил на моего покойного мужа… А вернее — он совсем не походил на моего покойного мужа. И поэтому мне было вдвойне, втройне страшнее попасть в этот плен. — Думаю, нам надо объясниться, — сказала я твёрдо.

— Так попробуйте это сделать, — отозвался хозяин, по-прежнему не отпуская мою руку.

Я осторожно пошевелила пальцами, давая понять, что хочу, чтобы он меня отпустил. И я пыталась убедить саму себя, что хочу быть свободной. От этого прикосновения, от мыслей о том, что когда мужчина держит твою руку в ладонях… когда он так держит твою руку… чувствуешь себя на седьмом небе, рядом с пряничными феями, вкушающими сотовый мёд… Я пыталась убедить себя, но всё равно сердце сжалось, когда господин Тодеу медленно, словно нехотя, разжал пальцы, отпуская меня… Он предоставил мне свободу, почему тогда я испытала разочарование?..

— Слушаю вас, — напомнил он.

— Прошу вас перестать интересоваться служанкой Элизабет, — произнесла я, глядя теперь в пол, чтобы не встречаться с ним взглядом, потому что не была уверена, что в этом случае у меня хватит твёрдости сказать то, что я должна была сказать. — Не спрашивайте меня о мечтах, это… это лишнее. Мне хорошо в вашем доме, я благодарна, что вы храните мою тайну и ни о чём не расспрашиваете, но… не надо большего участия. Прошу вас.

— Всего лишь хотел сделать вам подарок, — ответил он после некоторого молчания. — Вы преобразили этот дом. Вчера…

— Прошу вас, не надо! — почти взмолилась я, потому что заговорив о вчерашнем невозможно было притворяться, что не было прикосновений, не было взглядов, что всё это была только благодарность. Или это в самом деле была всего лишь благодарность?..

— Не понимаю вас, — теперь господин Десинд нахмурился.

Он не понимал… Я сама себя не понимала. И сейчас мне казалось глупостью то, что я собиралась сказать. Но это надо было сделать. Надо было поставить стену между нами. Потому что так будет лучше… Будет лучше обоим…

— В вашем доме я не потому, что пришла помочь вам, как добрая фея, — я говорила торопливо, боясь передумать, — я здесь только из личных интересов. Мне надо находиться в вашем доме, и вы прекрасно это осознаете. Я шантажировала вас, чтобы остаться, и у меня есть на это причины. Поэтому не нужно подарков, не нужно думать обо мне хорошо. Потому что я — вовсе не медовый ангелочек, как вы могли бы вообразить, я… я очень нехороший человек. Даже — страшный человек, — тут я перепугалась, что говорю совершенные нелепости, и сменила тон. — Но вам и вашим детям нечего бояться… Я очень хорошо отношусь ко всем вам. Даже к Эйбелу… я не сержусь на него… И на Ванессу тоже не сержусь… Не принуждайте ее к извинениям, это лишнее…

— Не продолжайте, — прервал меня господин Десинд. — Я довольно услышал.

Я замолчала, переведя дух то ли с печалью, то ли с облегчением.

— Не волнуйтесь о подарках, — продолжал он, — и не волнуйтесь насчет моих расспросов. Я не покушаюсь на ваши мечты. Просто хочу, чтобы каждый получил то, что заслуживает. На мой взгляд, вы заслуживаете подарков. Жаль, если вы уверены в обратном.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ — Не уверена, — быстро сказала я. — Знаю, что это так.

— Ладно, не волнуйтесь, — он застегнул куртку на все пуговицы и надел рукавицы. — Просто отдыхайте и набирайтесь сил, — он помолчал и добавил тише: — Перед тем, как улетите.

Он знал, что я собираюсь сбежать снова. И прекрасно знал, что меня держит в Монтрозе только зимнее море. Знал — и не удерживал. Но разрешил жить в его доме, прятаться, чувствовать себя в безопасности. Да, это он тоже разрешал. И дарил это самое чувство безопасности. Странно, что я не смогла найти покоя и безопасности в королевском дворце, но обрела и покой, и пристанище в доме государственного преступника.

— Спасибо, — сказала я, не поднимая головы, потому что мне стало невероятно стыдно.

Хотя, чего мне стыдиться? Этот человек был ничуть не лучше меня. Контрабандист, чёрствый душой, как застарелая хлебная корка… Почему же я, стоя перед ним, краснела до слёз?..

Негромко стукнула входная дверь, я осмелилась поднять голову и обнаружила, что осталась в коридоре одна.

Джоджо позвала меня, и я, с трудом прогнав тревожные мысли, поспешила в кухню, чтобы начать приготовление к самому замечательному и волшебному празднику года — к Рождеству.

За окнами пушистыми крупными хлопьями падал снег, и даже неба не было видно в эти последние дни поста. Накануне праздника мы весело поужинали овсяной кашей на ореховом молоке, молоками сельди, жаренными с луком, котлетками из трески под белым соусом, и отправились в церковь, к вечерней службе, выстроившись, как солдаты на параде, под командованием госпожи Бониты — самопровозглашенного генерала.

Она куталась в меховую накидку, то и дело смахивая с плеч падающий снег, и недовольно следила, как мы выстраиваемся в колонну по двое — впереди Эйбел и Нейтон, потом близнецы, потом Черити и Логан (да-да! и Логану тоже разрешили примкнуть к такому важному семейному мероприятию!), а замыкали шествие мы с Джоджо. Вместо мечей и алебард мы вооружились молитвословами, и госпожа Бонита вложила каждому «солдату» в ладонь по мелкой медной монетке — на милостыню. Нам с Джоджо монет от семьи Десинд не полагалось, поэтому я припасла на милостыню талер, а в кошельке Джоджо звенели медные монеты. Господин Тодеу не пошел с нами. Его, вообще, не было дома — и это немного огорчало. Но зато с нами не пошла Корнелия, и это радовало.

Последней прибежала Ванесса — разряженная в пух и прах, в высокой меховой шапочке, надетой поверх ажурного платка из тонкой козьей шерсти. Тётя и племянница пошли первыми, Ванесса заботливо держала тётю под локоть, а мы потянулись следом.

Вечер был тихим, по-настоящему Рождественским. Снег падал всё гуще, засыпая Монтроз до самых окон, и чем ближе мы подходили к церкви, тем слышнее было, как распевают рождественские гимны певчие, восхваляя яркую звезду, подношения волхвов и спасение всего мира от зла и смерти. Волшебству этой ночи не могло помешать даже брюзжание госпожи Бониты, которая жаловалась на снег, выпавший так не вовремя, на Черити, которая сутулилась, на Эйбела, который хохотал невпопад…

Я старалась не слушать это ворчание, а слышать только пение и шум моря, и старалась не слишком завидовать такой красивой и тёплой шапочке Ванессы. Мои прежние приятельницы-аристократки — отчаянные модницы — заплатили бы золотом за этот милый провинциальный покрой, который можно было носить со столичным шиком.

Интересно, а господин Тодеу совсем не ходит в церковь? Или просто сегодня слишком занят?.. Проворачивает очередное дельце, пока все добропорядочные горожане собрались на службу? Но увы, никто не мог дать мне ответов на эти вопросы. Поэтому я оставила мысли о господине Десинде и постаралась думать о небесах, как и положено грешнице.

Наше появление в церкви произвело впечатление. Во-первых, все глазели на Логана, который вышагивал рядом с Черити с таким торжественным и счастливым видом, что это вызывало и смех, и умиление. Во-вторых, козья шаль Ванессы притягивала взгляды женщин, а сама Ванесса притягивала взгляды мужчин. И кокетка прекрасно это осознавала, с притворной скромностью опуская ресницы. Но она и правда была хороша, как картинка — одно удовольствие смотреть на красивую, нарядно одетую барышню.

Десинды прошли в первый ряд, где оставались незанятыми несколько мест, и расположились там совершенно по-хозяйски. Было ясно, что эти места занимали только они, разве что скамейка не была поименно подписана. Нашлось там и место для Логана. Я высматривала его с тревогой, пока не увидела, как Черити взяла его за руку и усадила рядом с собой, тут же сунув мальчику свой молитвослов вдобавок к его молитвослову.

Мы с Джоджо сели в заднем ряду, где и полагалось сидеть слугам — самым незаметным и ничтожным созданиям. Но и самых ничтожных берегут небеса…

Рождество приближалось… Оно становилось ближе с каждым часом, с каждой секундой, с каждым гимном, который начинали певчие по знаку прелата. Наверное, я никогда не встречала праздник с таким воодушевлением. Снова и снова я смотрела на головы Логана и Черити, склоненные друг к другу. Дети шептались и хихикали, тут же принимая серьезный вид под строгими взглядами взрослых. Только ради этого нужно было приехать в Монтроз, наняться служанкой…

Но несмотря ни на что, я невольно высматривала внушительную фигуру господина Десинда, и огорчалась, когда не находила его среди прихожан. Его присутствие и волновало, и успокаивало… Как волнует и успокаивает море… Такое прекрасное, такое опасное… Слишком опасное…

Потом мы шли обратно — уже совсем ночью, предвкушая, как сейчас выпьем горячего чая с пряностями, и мечтая о завтрашней праздничной трапезе, когда будут поданы ароматное баранье рагу, масляный слоёный пирог с ливером, и конечно же — рождественский пудинг, который терпеливо дожидался своего часа. Вернее, это мы терпеливо дожидались его царственного появления на столе. И тот, кому попадется серебряная монетка, будет удачлив весь следующий год.

А снег всё падал, засыпая округу, приглушая сиянье луны, превращая её в призрачное беловатое пятно. Наверняка, рождественская звезда уже воссияла, но снег не давал увидеть её, словно скрывая от грешных людей небесную благодать.

Мне казалось, всех в этот вечер охватило умиротворение. Госпожа Бонита чудесным образом перестала ворчать, голос Логана звенел колокольчиком, вторя колокольчику голоса Черити, и шуточки Эйбела сейчас не вызывали раздражения, а только лишь усмешку. Даже Нейтон сбросил обычную недовольно-серьезную мину и засмеялся, когда Эйбел уверял, что далеко на юге есть страны, где розовый жемчуг собирают с побережья лопатами, и где так жарко, что люди ходят без одежды — совсем без одежды, даже дамы.

Госпожа Бонита прикрикнула на Эйбела, чтобы помолчал при младших, а Ванесса фыркнула, тоже выражая негодование.

— Посмотрим, как вы заговорите, когда я приеду с тремя сундуками розовых жемчужин, — добродушно отозвался Эйбел. — Только вам ни жемчужинки не достанется. Подарю по сундуку Мерси, Черити и Лиззи.

Госпожа Бонита и Ванесса оглянулись разом, и только тогда я вспомнила, что Лиззи — это про меня. Джоджо осторожно кашлянула, но я сделала вид, что не расслышала слов Эйбела. Мало ли, о чем болтает хозяйский сынок. А болтает он, между прочим, одни глупости.

Мы с трудом преодолели последние шаги к дому, проваливаясь в пушистые сугробы, шумно ввалились в прихожую и разбежались каждый по своим комнатам, чтобы переодеться, а потом снова собраться в гостиной. Я подала всем фруктовый чай со сладкими сахарными пышками — ещё постными, но от этого не менее желанными и вкусными. Госпожа Бонита устроилась в кресле, нацепив очки, и приготовилась читать главу о Богоявлении вслух. Ванесса и Эйбел устроили шуточную перепалку, втянув в неё и Нейтона. Логан смеялся, наблюдая за ними — как будто звенел серебряный бубенчик, и Эйбел вдруг схватил его в охапку, взъерошив волосы.

— Ты что тут заливаешься? — зарычал он притворно-грозно. — Ты над кем смеешься? Над старшим братом? Ах ты, мелкий!..

Логан завизжал от восторга, и никто его не одернул, никто не приказал замолчать или убраться вон.

Близнецы сидели под ёлкой, перемигиваясь и тыча пальцами то в одну игрушку, то в другую.

Я посмотрела на них и передёрнула плечами, как от сквозняка. Какие странные дети… Почему они всегда молчат? Но ведь учителю они что-то отвечают?..

— Ты что тащишь, Черити? — строго спросила госпожа Бонита, сдвигая очки на кончик носа.

Все посмотрели на Черити, которая как раз прокралась к камину, и она, застигнутая врасплох, попыталась спрятать что-то за спину.

— Эй, что у тебя там, малявка? — озорно спросил Эйбел. — Дохлая крыса?

— Сам ты — дохлая крыса, — с достоинством отозвалась девочка, и после недолгого колебания продемонстрировала всем, что держала в руках.

Это был её уличный башмачок — добротная туфелька на низком каблучке, с пряжкой и шнуровкой.

— И для чего ты её принесла? — ледяным тоном осведомилась госпожа Бонита.

Тут меня словно второй раз обдало сквозняком, потому что я поняла, что сейчас скажет Черити.

Остановить её я, разумеется, не успела, и девочка с важным и одновременно простодушным видом произнесла:

— Элизабет сказала, что надо поставить туфельку в камин, и ночью в неё положит подарок святой Николас.

Её слова были приняты дружным молчанием. Даже Эйбел позабыл возиться с Логаном.

— Что за бред, — отрезала госпожа Бонита и посмотрела на меня, едва не скрежеща зубами. — Если мне не изменяет память, Лилибет, вас приняли в этот дом служанкой.

— Ваша память вас не подводит, сударыня, — ответила я чинно, стоя перед ней с пустым подносом, потому что чай и пышки были уже на столе.

— Благодарю, — саркастично сказала дама. — Тогда не забывайте, что вам платят за то, чтобы вы нам служили. А не забивали головы детям всякой ерундой. Какие туфли в камине? Боже, что за глупости.

И Ванесса отозвалась эхом:

— Что за глупости?!.

Уместнее было бы поклониться и уйти, но я взглянула на ставшее растерянным и несчастным личико Черити, и не смогла промолчать.

— Это не глупости, — возразила я решительно. — Это добрая традиция. Даже дети короля ставят свои башмачки в камин. И святой Николас всегда приносит им подарки.

— О, так вы знакомы с королевскими детьми? — с издевкой осведомилась госпожа Бонита.

Ванесса рассмеялась, поддерживая её, и я тоже улыбнулась — сдержанно, но без смущения.

— Простите, сударыни, — сказала я обеим насмешливым дамам, — но я думала, это известно всем подданным нашего короля. И я не могла представить, что традиции королевской семьи будут приняты вами с таким презрением. Вы не думаете, что это несколько… неуважительно к их величествам?

Теперь засмеялся Эйбел. Он даже прихлопнул ладонями по коленям, потешаясь над вмиг замолчавшими тёткой и сестрой.

— А она вас уела! — еле выговорил он сквозь смех. — Вот так Лиззи! Язычок-то у неё колючий, как еловая лапка!

— Заткнись, Эйбел! — зашипела Ванесса.

— С вашего позволения, — вот теперь я сделала книксен и отправилась с пустым подносом в кухню.

Но оглянувшись перед тем, как выйти из комнаты, я увидела, что госпожа Бонита раздраженно машет рукой, позволяя Черити поставить туфельку в камин. Мысленно я пообещала себе, что если добрый «Николас» в образе господина Десинда так и не соизволит озаботиться подарками, я сама положу в туфельку серебряный талер из тех денег, которыми мне разрешили пользоваться для покупок на рынке.

У детей должна быть сказка. Они должны верить в чудо, в волшебство. Верить в радости этого мира, не замечая чудовищной реальности. Чтобы их нежные сердца не разбились раньше времени, не поранились, не очерствели…

И видит Бог, многим взрослым это нужно не меньше, чем детям.

В эту ночь я волновалась совсем как Черити, ждавшая подарка от доброго волшебника. Когда часы пробили два раза, я поднялась с постели, накинула платок поверх ночной рубашки, и босиком отправилась в гостиную, чтобы положить монетку.

Возле окна я задержалась, потому что сквозь морозные узоры, затянувшие стекло на две трети, в комнату лился серебристый лунный свет. Снег перестал, и тучи уплыли куда-то за море, открыв огромную, сияющую луну. Рядом с ней горела одна-единственная звезда, почти не уступая луне сияньем. Я любовалась ими, пока не услышала шорох наверху.

Кто-то ещё решил побродить по ночному дому? Госпоже Боните не спится? Или Эйбел снова задумал побег? Но ведь отец пообещал ему, что отпустит, как только море успокоится…

Позабыв и о луне, и о звездах, я осторожно поднималась по ступенькам, замирая на каждом шагу и прислушиваясь.

Что-то звякнуло, что-то стукнуло, а потом… послышался такой знакомый рык — только на этот раз тихий, больше похожий на мурлыканье…

Теперь я уже ничего не боялась, и взбежала по лестнице на одном дыханье. Картина, которая передо мной открылась, понравилась мне гораздо больше, чем полная луна и звезда к ней в придачу.

Под ёлкой ползал господин Десинд, расставляя на полу коробки и раскладывая свертки, которые доставал из мешка. В лунном свете волосы мужчины казались совсем белыми, словно седыми.

Настоящий святой Николас!

Я не выдержала и хихикнула, и господин Тодеу сразу вскинул голову.

— А, это вы, зеленоглазая кошечка, — проворчал он. — Чем смеяться, лучше бы помогли. Я искололся весь об эту чертову ёлку!

— Не поминайте нечисть в святой праздник, — пожурила я его, подходя ближе и заглядывая в мешок. — Ух, сколько вы всего притащили, добрый Ниоколас! Наверное, опустошили весь магазин игрушек?

— Снова оплошал? — он смотрел на меня снизу вверх, глядя из-под упавших на глаза волос, и мне ужасно захотелось убрать их, прикоснуться к этому высокому лбу, запустить пальцы в густые пряди…

Опасное желание. Очень опасное. Почти такое же, как желание отправиться в плаванье по бурному морю.

Поплотнее запахнувшись в платок, я присела на корточки рядом с хозяином и спросила:

— Зачем вы полезли под ёлку? Рождественские подарки принято оставлять в камине. Кстати, Черити поставила в камин свою туфельку. Добрый Николас просто обязан положить туда подарочек.

— Совсем забыл про камин, ваша правда, — согласился он с усмешкой. — И я даже догадываюсь, кто её надоумил так сделать.

— Каюсь, это была некая служанка, — ответила я шуткой. — Но ваша дочка так надеется…

— И Николас не обманет её надежд, — подхватил господин Тодеу, выгребая из мешка кулечки из шелковой ткани, набитые конфетами и засахаренными орешками.

Хозяин подался к камину и вдруг остановился.

— Надо же, какое дело тут приключилось, — сказал он и замолчал.

— Что такое? — спросила я с тревогой.

— И не знаю, что ответить, — покачал он головой. — Впрочем, сами посмотрите.

Я вытянула шею, пытаясь разглядеть, что его так озадачило, а потом не сдержалась и прыснула, зажимая ладонью рот, чтобы не перебудить хохотом весь дом.

В камине плотным рядком стояли башмаки всех фасонов и размеров — начиная от больших мужских и заканчивая крохотными детскими туфельками. Здесь же красовался и башмачок барышни Ванессы — я узнала его по серебряной пряжке.

— Неожиданно, — протянул господин Десинд, рассмешив меня ещё больше. — Вы же говорили только про туфлю Черити?

— А что вы так перепугались? — поддразнила я его. — У вас не хватит на всех подарков?

Он оглянулся на меня, и глаза его вспыхнули.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, и я почувствовала, как гостиная мягко закачалась, будто превратилась в палубу корабля, уносившую меня и господина Тодеу куда-то вдаль на волнах любви…

Ой, нет-нет! Какой любви?! Миэль, ты, наверное, уснула и ещё не проснулась толком!..

— Подарков хватит на всех, — пообещал господин Десинд тихо. — И для вас тоже.

— Но мне не нужны подарки! Мы же договорились! — запротестовала я, а палуба-гостиная колыхалась всё сильнее, всё опаснее…

— От такого подарка вы не откажетесь, — уверенно сказал он, продолжая вытаскивать из мешка новые и новые свертки и коробочки. — Вы проработали у нас столько времени, и ни разу не брали выходной. Вот вам мой подарок — вы получите выходной на праздник Двенадцатой ночи.

Я не ответила, потому что задумалась — такой ли это подарок? Что мне делать в этот выходной? Меня освободят от работы по дому? И Джоджо будет трудиться одна? А я буду валяться в постели до полудня? Вряд ли это можно назвать отдыхом… Или подарком…

— В Монтрозе всегда большие гулянья на Двенадцатую ночь, — продолжал господин Десинд, как ни в чем не бывало. — Пойдете, развеетесь.

— Но обычно на Крещение Господне гуляют всю ночь до утра, — напомнила я ему. — Дети не выдержат такого…

— Дети останутся дома, — ответил он. — Джоджо посидит с ними. Вы заслужили отдых.

— Не думаю, что это хорошая идея, — я нахмурилась, кусая губы. — Я никого не знаю в этом городе…

— Так узнаете, — пожал он плечами, насыпая в каждый башмак, поставленный в камин, сластей и сахарных куколок с горкой.

— У мэра будет званый ужин, — господин Десинд протянул одну из куколок мне — беленькую, как капустная кочерыжка, и я машинально взяла её — хрупкую, пахнущую ромом и корицей. — Вам понравится у мэра. Там всегда собирается пропасть важных особ из аристократов, они танцуют до утра, играют в какие-то свои утонченные игры… Развлекаются, короче.

— К мэру? — теперь впору было решить, что хозяин сошел с ума. — Господин Десинд, вы шутите надо мной? Я всего лишь служанка, мэра хватит удар, если он увидит меня…

— Ну, это если только удар будет любовным, — он окинул меня таким взглядом, что мне вмиг стало жарко. — Не волнуйтесь, там устроили маскарад, вас никто не узнает. Придете, как Золушка из сказки, повеселитесь, и сбежите перед полуночью, когда станут снимать маски.

Побывать на маскараде?.. Потанцевать?.. Заманчиво, но…

— Но у меня нет выходного платья! — нашлась я.

— Так купите, — господин Десинд разложил последние подарки и удовлетворенно отряхнул ладони. — Внесите это в графу «незапланированные расходы» и завтра же отправляйтесь за покупками. Платье, шпильки, туфли, шубка — что там ещё нужно изысканным барышням? Только я требую, чтобы наряд был высшего качества. Не хочу сопровождать замарашку.

— Что? — пролепетала я. — Сопровождать? Вы?..

— Почему вы так удивляетесь? Я буду сопровождать вас и Ванессу. Думаете, не справлюсь?

Боюсь, в этот момент на море, по которому во все паруса неслась гостиная-корабль, случился десятибалльный шторм.

— Вряд ли Ванесса посчитает это хорошей идеей, — произнесла я укоризненно.

— Она уже согласилась, — тут же ответил господин Тодеу. — Это будет извинением с её стороны.

— Но она ничем меня не обидела… Всего лишь сказала правду!

Указательный палец Десинда запечатал мои губы, и я притихла, подумав, что кто-то из домочадцев вышел из спальни. Но не было слышно ничьих шагов, и только луна заливала нас с господином Тодеу мягким, призрачным светом.

— Лучше помолчите, м-м-м… — хозяин замычал, словно позабыл слова. — И сделайте подарок мне — примите приглашение.

Подарок ему? Потратиться на совершенно чужую и почти незнакомую женщину — это подарок? И это говорит мне человек, который объяснял, что следует воспитывать детей в строгости, потому что роскошь развращает? Где последовательность?.. Где здравый смысл?..

Наверное, всё это господин Десинд прочёл в моих глазах и не захотел этого выслушивать, поэтому и зажал мне рот. Но почему-то подобный жест казался не приказом, а… почти лаской…

Мы довольно долго простояли вот так — глядя друг на друга, не произнося ни слова, затаив дыханье. И эти минуты были почти волшебством… Нет, они были волшебством!..

— Молчите? — произнес, наконец, господин Десинд, и голос его звучал приглушенно и хрипло. — Вот и славно. Значит, решили. Будьте готовы к Двенадцатой ночи, не заставляйте меня повторять.

Он отстранился, сгреб мешок, поднялся на ноги и вышел, оставив меня одну, возле ёлки и груды подарков. Я долго смотрела в тёмный камин, не видя ни камина, ни башмаков, стоявших в нём, и опомнилась, только когда часы пробили три часа пополуночи. Только тогда я заметила, что сахарная куколка растаяла в моей ладони, превратившись в липкий отвратительный комочек.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​