Царева vs серый волк

Глава 42

— Очередная птица.

Золотые цепи врезались мне в кожу, асфальт пах горелым… Где Вася? А Царевич? Что с ними? Сумел ли Глеб их защитить? Успели ли они спастись?

— Птица.

Кто то шагнул в пятно света прямо перед моим лицом — я видела ботинки из светлой кожи и край отутюженных брюк в тонкую полоску.

— Зачем здесь эта птица?

— Это она убила Мелентия, — произнёс кто-то и я узнала голос мощного охранника.

— А, вот оно что…

И грязный асфальт в подпалинах стал уплывать от моего лица. Я увидела двор, увидела окна в глухих жалюзи — и человека в капюшоне, который легко, одной рукой держал меня на весу.

— Ну, идем, птица.

И он потянул за цепь. Мне пришлось идти — силы в этом человеке ощущалось немеряно, и если бы я не шла, я бы упала и он потащил бы меня волоком.

Охранник уже сидел на своем месте — все тот же охранник, с тем же самым тупым отчуждённым лицом. Тот же самый кабинет, в котором я убила Мелентия — его кровь ещё даже не оттёрли с пола и она забурела на сквозняках, которые свободно гуляли по этому кабинету — окно ведь было выбито. Подозреваю, что только в Чащобе, а настоящее стояло на месте. Но теплее от этого не ставновилось.

Человек в капюшоне пихнул меня на стул, который едва не перевернулся под моим весом — весом Жар-птицы. Потом он сел за стол, за которым всего каких то пару часов назад сидел Мелентий и откинул капюшон.

У этого человека было тоже две головы… Но это был не Мелентий, а совсем другой человек. Одна голова у этого существа была обычная, а вторая имела детские размеры хотя лицо было скорее взрослым — или, может, даже старческим, потому что кожа на этой голове была сморщенная. Но и на полноценной голове было совсем другое лицо — головы Мелентия имели совсем другие черты.

— На кого ты работаешь? — спросила меня первая, полноразмерная голова.

— Я… Я еще не работаю, я учусь…

Через секунду я поняла, что меня спрашивали совсем не об этом — но собственно, мне все равно нечего было сказать. Я ни на кого не работала.

— Зачем ты убила Мелентия? — спросила та же самая, большая голова.

Маленькая голова молчала и бессмысленно таращилась. Возможно она вообще не умела говорить.

— Я думала, что он держит в плену Гамаюн.

— И что, из-за этого надо было его убивать?

О, как легко этот новый двухголовый читал мне мораль.

— Я бы не убила бы никогда… Мне пришлось.

— Ты должна будешь отработать. Ты убила одного из наших и должна будешь отработать. Ты согласна?

Одного из наших… Этих двухголовых, значит, было больше чем двое? Или их всего было трое — Мелентий, этот вот, и тот, из Железной башни, трехголовый, похожий на дракона?

— Я никого не буду убивать, если вы об этом.

— В смысле?

— Разве вы не поручали Гамаюн…

— Тебя не касается, то, что мы поручали Гамаюн.

— Мне не надо будет никого убивать?

Двухголовый рассмеялся.

— Дура. Ты хоть помнишь про свой талант? Твой талант находить деньги. Зачем нам поручать тебе кого-то убивать? Ты ведь наверняка не справишся!

— Я не буду на вас работать, если вы не отпустите моего мужа, Царевича и Глеба Волока.

— А… Этих…

Двухголовый достал из кармана телефон, приложил его к уху своей здоровой головы и позвонил кому-то.

— Тащи их сюда.

Я была по рукам и ногам связана цепью мне было тяжело поворачиваться, но я как могла вывернула шею, чтобы увидеть дверь — дверь через которую сейчас должен был пройти Вася.

Вот на лестнице раздался топот множества ног — и вот их ввели. Царевич тоже был птицей — он был большой птицей с серебристым отливом перьев, Глеба тащили на цепи, как пса, и только Вася шёл своими ногами.

И вроде никаких особых ран на нем не было.

— Вася! — я не смогла сдержать слез, — Вася!

— Главное, что с тобой все в порядке, — сказал он быстро.

И больше уже не смотрел в мою сторону — он смотрел только на двухголового и говорил только с ним.

— Мы не хотели убивать Мелентия, извините.

— Твоя жена уже расплатилась. Вопрос закрыт.

— Как она расплатилась?

— Не твоё дело.

— Простите, но я, все же, хотел бы узнать.

— Она будет золото искать, — по голосу двухголового было слышно, что он делает этой фразой Васе величайшее одолжение.

— Спасибо, — Вася благодарил искренне — но спина у него была прямая и никакого подобострастия в его голосе не было, — можно ли как-то выкупить Гамаюн?

— Кто такая эта Гамаюн, о которой вы все постоянно говорите?

— Это птица счастья.

— А… Эта… это бесполезное существо, — двухголовый внимательно обвёл нас взглядом, — Ну что ж, я думаю, мы можем обменять её на кого-то из вас.

— Я согласен, — быстро сказал Глеб, и Вася бросил на него недобрый взгляд.

— Этого мало, — двухголовый усмехнулся.

— Я отдам все свои деньги, все свои доходы на десять лет вперёд, — сказал Царевич.

И снова я скорее почувствовала, чем увидела, что Вася им недоволен. А двухголовый молчал и улыбался.

— На двадцать, если понадобиться, — продолжил Царевич, — Любые деньги, которые у меня есть, и которые я ещё заработаю…

— Хорошо. Но этого мало.

— Если нужно что-то и от меня… — начала было Вася.

— Конечно нужно.

Двухголовый вдруг встал и вышел из кабинета. Я слышала, как его шаги удалились куда-то по коридору — потом скрипнула дверь, потом что-то щёлкнуло — и шаги прошли обратно к кабинету. Двухголовый вернулся. В руке у него был свиток с печатью.

— Здесь написано имя вашей птицы счастья. Наш с ней договор. Я сожгу его, если Волк станет служить нам, Соловей-разбойник передаст нам доходы от своего волшебного голоса, а Кощей отдаст все деньги, что он хранил веками.

— Отдам.

— Что ж, по рукам.

Двухголовый выдвинул ящик стола и вытащил оттуда новый свиток, видно было, что бумага его очень плотная, желтоватая, она чуть загибалась кольцом, как будто её долго хранили скатанной в трубу. Свиток этот был не запечатанный. Двухголовый встал и поднёс этот свиток Васе.

— Я сейчас порежу тебе палец, а ты приложишь его внизу страницы. Это скрепит договор.

Двухголовый вытащил из кармана маленький ножик — Вася протянул ему ладонь. Двухголовый чиркнул ему по указательному пальцу и развернул свиток — абсолютно чистый свиток, на нем не было ни единой буквы, и протянул его Васе. Вася прижал палец к самому краю бумаги. И тут же вся она покрылась буквами. Строчка за строчкой на бумаге вспыхивали слова и гасли, оставляя рыжеватый отпечаток.

— Здесь не написано, сколько именно я должен тебе отдать, — сказал Вася, когда буквы остановили свой бег.

— Все, что есть, Кощей, все что есть.

Двухголовый отнёс свиток к столу, вытащил из кармана ручку — обычную шариковую, — и поставил свою подпись.

— Теперь очередь Соловья.

— Я готов.

Соловей протянул Двухголовому крыло.

— Извини, придется тебя через перья колоть. Крови будет чуть побольше. Но я не доверяю людям, которые прячут свою истинную сущность…

И двухголовый ткнул куда то вглубь оперения Царевича. Кровь немедленно обагрила его перья и этими окровавленными перьями он коснулся поднесённого ему свитка. Снова вспыхнули буквы, на этот раз текст был короче.

— Вы закабаляете меня только на пять лет? — удивился Царевич, вчитавшись в плетение рыжеватых словес.

— Птицы не поют в клетке, это всем известно, — ухмыльнулся двухголовый своей одной, большой головой, лицо второй оставалось все таким же бессмысленным, — надеюсь, когда ты получишь назад свою сестру и отработаешь оговорённый срок, ты будешь помнить нашу милость… И будешь готов к ответной.

— Буду, — сказал Царевич, — если с Гамаюн все в порядке, я никогда не забуду вашу милость.

— Теперь очередь пса.

Двухголовый подошёл к Глебу — и тот протянул ему лапу. Двухголовый ткнул в неё ножом, и бросил свиток на пол. Глеб наступил на неё своей лапой, и держал её на свитке до тех пор, пока не отпечатались все буквы.

— Пожизненная служба? — рыкнул он, — мне пожизненная служба, а Соловью всего лишь пять лет?

— Ты можешь отказаться, — двухголовый пожал плечами, — никто тебя здесь не держит. Ты не убивал Мелентия, не воровал молодильное яблоко. Ты можешь идти, ничего не подписывая. Но других условий не будет.

— Почему мне пожизненно, а Соловью только пять лет?

— Ты отказываешься?

— Нет.

— Хорошо.

Двухголовый поднял свиток с пола и отнёс к себе за стол. Подписал. И пришёл с новым свитком — ко мне.

— Птица, протяни мне своё крыло.

Меня все ещё сковывала цепь, и протянуть крыло мне было очень сложно. Но я как смогла выпростала вперёд несколько пальцев. И двухголовый запустил мне нож куда то глубоко в перья.

— Жжётся! — он тут же отдёрнул руку, от моего сияющего оперения, — ладно, снимем с тебя цепь. Становись человеком.

И, казалось бы, золотая цепь сидела на мне туго, как влитая. Но стоило двухголовому протянуть к ней руку, как она со звоном упала на пол.

И я тут же стала человеком. Человеком было быть гораздо тяжелее, чем птицей — меня зашатало, и я без сил упала на стул — Вася успел подхватить меня, чтобы я не свалилась ещё и на пол.

— Подписывать будешь?

— Да.

Вася взял мою ладонь, и протянул её двухголовому. Тот сделал маленький надрез на пальце и тут же приложил к ранке свиток.

Буквы, сияя поползли по плотной тёмной бумаге.

«Я… Жар-птица… Буду служить Каролусу… и всем, кого он представляет… десять месяцев и десять дней…»

— Десять месяцев? Меньше года!

Я повернулась к Васе, и тот мне даже улыбнулся, но лицо у него было суровым.

«… По истечении этого срока Каролус обязуется отпустить Жар-птицу. Исполнение службы может быть отложено на любое, угодное Каролусу время и разбит на любые, угодные Каролусу части.»

— Согласна, Жар-птица?

— Да, конечно!

— Отлично.

Двухголовый подписал мой свиток. Теперь на столе лежало четыре свитка, в ряд. Двухголовый повернулся к Васе, протянул ему руку, как для рукопожатия. И когда их руки соприкоснулись, по свитку змеёй поползла лента, закончившаяся тяжёлой сургучной печатью. Так же поступил Двухголовый и с Царевичем — стиснув перья на его крыле. Глебу он, с заметным отвращением пожал лапу. В итоге все четыре свитка были подписаны и запечатаны.

— Что ж, этот вопрос мы уладили, — довольным голосом сказал Двухголовый, — осталась мелочь. Молодильное яблоко. Где оно?

Я посмотрела на Васю, но по его лице было совершенно непонятно, что он думает.

— Я… Я точно не знаю…

— Вы же понимаете, что если не скажете мне, где яблоко, то никто из вас отсюда живым не выйдет.

— Я точно не знаю где оно. Я помню адрес — улица Трудовой пчелы, дом 4. Оно лежит на крыше этого дома…

— Какой это город?

— Я не знаю!

— Но ты же как-то собиралась забрать яблоко оттуда? Как?

— Я оставила там свое перо. Я думала что Глеб… Найдёт его по запаху.

Двухголовый перевел взгляд на Глеба.

— Хорошо. Я отпущу вас обоих. Чтобы через полчаса яблоко было у меня. А Царевич и Кощей останутся здесь заложниками. Ну и Гамаюн, которую вы все так жаждете освободить — в голосе двухголового прозвучало издевательское непонимание, — идите!

С Глеба упала цепь. Он отряхнулся, прыгнул передо мной — я села ему на спину — и он выскочил в прореху окна. Тут же оттолкнулся от земли, перелетел через дом, другой… И я не успела заметить, как мы с ним оказались на той самой плоской крыше. Город этот, видимо был восточнее Москвы — заря здесь уже занималась, алая полоска чётко очерчивала линию чёрных крыш.

— Это оно? — Глеб оборотился человеком, — это то самое молодильное яблоко, из-за которого весь сыр бор?

— Да, — я подняла с залитой гудроном поверхности крыши зелёное яблочко дичок, — это оно.

Нам надо было двигаться обратно — но Глеб не торопился. И в чем-то я его понимала. Меня там, в том маленьком московском особняке ждал муж — и наше с ним совместное будущее. А Глеба ждал только плен. И он с с тоской смотрел на алую полоску рассвета — возможно это был его последний свободный рассвет.

— Это ради вот этого Кощей готов всех положить? — сказал Глеб, указывая на зелёное яблоко.

— Ты несправдлив. Он многое готов отдать, чтобы спасти Гамаюн.

Глеб невесело рассмеялся.

— Будете ли вы меня спасть так же, как её… Ты, Рая, будешь меня спасать?

Ответ было дать нелегко. Я наелась Чащобой досыта. Я хотела мирной жизни.

— Ладно, ладно, — Глеб вытер лицо рукой, как будто сгоняя с себя все надежды, — ладно, я не буду требовать, чтобы ты клялась, я не Каролус… Не спасайте меня, не надо. Живите как раньше. Наслаждайтесь своим покоем…

— Я сделаю, все что смогу.

— Не ври. Ты терпеть меня не можешь.

— Но ты тоже человек.

— Спасибо и на этом! Но нет, я не человек. Когда я стану человеком, я умру. Я попал в такую круговерть… Ты тоже — но ты же не виновата. Это мы с Васьком тебя во все это втянули. Вася пождег дом твоих друзей, чтобы ты смогла попасть на концерт Царевича и он там якобы случайно смог передать тебе послание про Ягу…

— Вася же знал, что ты спасёшь родителей Толика?

— Да. Знал. Ещё мы специально пугали тебя. Чтобы ты оборотилась Жар-птицей. Ты могла погибнуть.

— Вася был готов погибнуть вместе со мной.

— Ты его любишь?

— Да.

— И что человек чувствует, когда любит?

— Он мне как родной.

— Я вот никогда не любил своих родных.

— Так не бывает, ты любил их, просто уже этого не помнишь.

— Я любил Морену. Морена женщина моей жизни, — Глеб снова вытер лицо ладонью, и я только сейчас поняла, что он, возможно, утирает слезы, — Я сам во все это вляпался, добровольно. И вот я думаю, это была случайность, то есть мне просто не повезло или вся моя жизнь была долгим путём в Чащобу… Каждый шаг был шагом к пропасти, а я этого не понимал. И резво так бежал, не сворачивая…

— Я все сделаю, чтобы тебя спасти. Мы все будем стараться, — я обняла Глеба, — я найду других волшебных птиц…

— Товим другим птицам я не птица. Твои птицы не будут меня спасать, я им не родня.

— Я их уговорю…

— Не надо меня жалеть! — Глеб вдруг отстранился, — поехали. Погнали обратно. Каролус, наверное, уже заждался.

— Давай, сначала заскочим к Яге.

— Зачем это?

— Спросим совета.

— Яга всегда говорит то, что ты сам себе мог бы сказать. Ты сама знаешь, как меня спасти? Нет? Вот и она не знает. Она ничего тебе не скажет, только спросит раз десять, будешь ты меня спасать или нет — потому что ты сама сейчас задаёшься этим вопросом. Яга не человек. И тем более — не знающий человек. Она просто проводник.

— Ладно, давай тогда к Каролусу.

— Глеб еще повременил — он снова поглядел на яркий диск солнца, поднимающийся над домами.

— Забудь, все что я тут тебе говорил. Я сам во всем виноват — и я сам справлюсь.

Глеб оборотился, я села ему на спину — и одним прыжком он перемахнул на соседнюю крышу. Оттуда на ещё одну, потом он вылетел из города — и через несколько минут мы были в Москве, перед старинным особняком с окнами в жалюзи и глухой железной дверью.