Царева vs серый волк

Глава 28

Бег по замёрзшему заливу с прыжками в лодку и обратно бесследно для меня не прошёл. Пару раз я ухнул сквозь ненадёжный лёд, один раз промочив только ноги, а второй раз погрузившись в ледяную воду по самый пояс. Вася и Соловей мгновенно вытащили меня — но я промок насквозь. Куртка набрала воды и сухими были у меня только плечи. Брюки заледенели, в ботинках хлюпало. Меня трясло от холода. Резиновые борта лодки едва-едва закрывали мои ноги от ледяного ветра — но и только.

— Блин… Когда мы приплывем?

— Думаешь, на берегеу теплее будет? — спросил Соловей, ворочая веслом.

— На берегу можно костер развести, — сказал Вася, — замерз? — он равнодушно посмотрел на меня, — у меня есть химические грелки, — он засунул руку в свою брезентовую сумку, — Сломай и приложи.

И он протянул мне два упакованных в целлофан прямоугольника. Внутри находились химические грелки с порошком и реагентом в капсуле, которую надо было сломать, чтобы выделилось тепло.

Всего две небольшие грелки на всего замёрзшего меня.

— У тебя их, может, больше? Не жадничай, дай мне все, я же вижу, что вам обоим не холодно!

Соловей с Васей действительно не мёрзли. Хотя Соловей тоже был весь мокрый. С него аж капало.

Вася недовольно вздохнул.

— А если ты потом тоже мёрзнуть будешь?

— Я не доживу до этого «потом», если сейчас не согреюсь!

Вася, недовольно скривив губы, покопался в сумке и достал ещё две грелки. Две из них я засунул в ботинки — две засунул под одежду. Местами мне стало тепло. А местами нет.

— Это дорогие грелки, — все так же недовольно сказал Вася, — у них время работы восемь часов. Мог бы и двумя обойтись.

— Сам бы попробовал согреться двумя грелками на таком ветру.

— Садись, греби, — огрызнулся Соловей, — согреешься заодно.

— Я очень долго грёб, я уже устал и нифига не согрелся. Может, уже надо поворачивать? Ты говорил, что часа два надо плыть прямо, а потом повернуть. По ощущениям мы гребли уже больше двух часов!

— Мы плывём уже третий час, — сказал Вася.

— И ты только сейчас дал мне грелки!

— Ты все это время согревал себя движением.

— Но почему мы плывём прямо третий час, если через два часа надо было повернуть? Или мы уже повернули?

— Нет, не повернули, — уклончиво сказал Соловей.

— А когда будем?

— Время еще не пришло.

— В смысле?

— Когда сестра меня носила этим путем, она летела до тех пор, пока среди облаков не появлялось солнце. Как только мелькало солнце, она поворачивала и очень скоро оказывалась на берегу. А у нас пока солнце ни разу так и не показалось.

— Это что и есть твой ориентир? Солнце? Да оно может сегодня вообще не показаться!

— Соловей все правильно говорит, — сказал Вася, — здесь ориентиры не такие как в обычном мире. Здесь компас не поможет, по звёздам путь тоже не проложить. Ориентиром в Чащобе может быть все, что угодно. Может быть дерево, может быть камень. А может крик птицы или дождь. Или даже какое-то чувство. Только тот, кто много раз ходил одним и тем же путём, знает, на что именно смотреть, что замечать.

— У меня чёткое чувство, что мы заблудились. Такое чувство пойдёт в качестве ориентира?

— Проводник из меня так себе, я же предупреждал, — вставил своё слово Соловей.

И какое-то время мы гребли молча. Соловей устал и передал весло мне. Я тоже устал, руки у меня ныли и наверняка раны мои снова стали кровоточить, но в мокрой рубашке этого было не понять.

— Как я до сих пор не умер — поражаюсь. Или, может, в этом мире невозможно умереть?

— Не обольщайся, — фыркнул Соловей, — умереть можно и ещё как… Но если не попадёшься монстрам и если ты… Ну, не совсем человек, то жизнь да, долгая. Много прожить очень много сотен лет.

— Только это не жизнь, — сказал Вася, — я ни за чтобы не стал всю жизнь проводить в Чащобе.

— У меня не было выбора, — сказал Соловей.

Мне захотелось спросить, сколько на самом деле ему лет. Ведь его отец был яицкий казак а мать русалка. Ладно, русалок оставим в покое, но «яицкий казак» это же что-то совсем из глубины веков… Или нет? Гуманитарные предметы мне всегда давались нелегко, и о таких мелких подробностях нашей истории я имел самое туманное представление.

— Жалко, что ты такой плохой проводник, — попрекнул я Соловья, глядя на бесконечную даль ледяной воды.

— Да, — кивнул Вася, — сестра Соловья была гораздо лучшим проводником. Гамаюн умела летать. Но людей хоть как-то ориентирующихся в Чащобе немного. А может их и вовсе нет — я знаю только Соловья.

— А Гамаюн — это имя или фамилия?

Соловей отвернулся. На лице его была обозначилась такая тоска, что мне расхотелось развивать эту тему. Но Вася этого не понял — или ему было все равно.

— Гамаюн никогда не выходила из Чащобы, так что фамилии у неё нет. Она просто Гамаюн. А Соловью я сделал паспорт и теперь у него есть и имя и фамилия. Он Никита Царев. Но большую часть жизни он прожил Соловьём.

— Заткнись, — прошептал Соловей.

Вася пропустил мимо ушей и это.

— Они долго жили вдвоём в Чащобе. А потом им захотелось переехать в обычный мир. Но у них ни документов не было, ни умений каких-то… А нормальные люди все работают. Кем они могли пойти работать? Волшебная птица — это не профессия. Волшебный голос, это уже лучше, но пробиться в певцы нелегко. Гамаюн и Соловей попросили помощи у Яги. Яга свела их со мной. И я им помог. Я дал Соловью возможность петь. Я дал ему возможность хорошо зарабатывать. Сестру он со своими доходами потом сам куда-нибудь пристроил бы. Но у меня было условие. Гамаюн должна была достать мне молодильные яблоки. Один раз. Не постоянно, всю жизнь этим заниматься, а один только раз. И Соловей с Гамаюн согласились…

— Падла! — Соловей вскочил и повалил Васю на борт лодки, — падла! Ты знал, что эти яблоки достать невозможно! Скольких птиц ты похоронил, прежде чем отправил туда мою сестру?

Соловей был меньше Васи и мышц у него было немного, но в тесной лодке было неудобно, да и опасно драться. И Вася с ним не дрался. Он просто лежал навзничь, щуря глаза на Соловья, а лодка, перекошенная их весом, стала заметно крениться на один борт.

— Может не будем конфликтовать? — примирительно сказал я, осторожно хватая Соловья за плечо — лодка сейчас перевернётся…

У меня не было никакого желания снова макаться в ледяную воду. Я только-только перестал дрожать.

— Я просто хочу сказать, что я не злодей, — просипел Вася, — мне можно доверять.

— Когда говорят «мне можно доверять» доверять как-то сразу не хочется. Соловей, пусти его, а то мы все сейчас утонем…

…И тут огромная рыба вынырнула из глубин, вытащила из воды свой рот и сомкнула губы на голове Васи. Соловей отшатнулся — я вообще не успел ничего осознать — а рыбина уже нырнула обратно вглубь, легко, как куклу утащив Васю с собой.

Она тащила Васю за голову. А может она ему ее уже откусила? Тёмная подошва Васиных зимних ботинок мелькнула в воде — и исчезла. Вася сам исчез. Как будто его и не было.

А мы с Соловьём остались в лодке. Одни. Дул лёгкий морозный ветерок. Волосы у меня на голове шевелились.

— … Это что было? — потрясенно уставился я на Соловья.

— Деньги… — только и смог сказать тот, — Вася мне денег должен был дать на раскрутку в Китае… Он не успел мне их дать…

— Ладно деньги, а нам сейчас что делать? Без Васи? Ты ведь знаешь, где меч-кладенец? Отведёшь меня туда? Если я избавлюсь от Морены, ты знаешь что мне делать дальше? Как выйти из Чащобы? Как вернуться в нормальный мир? У тебя же получилось как-то?

Вопросы так и сыпались из меня, но Соловей меня не слышал.

— Вася, — бормотал он, раскачиваясь взад- вперед, — Вася оплачивал мою раскрутку… У него есть деньги, его все знают, а я… Что я буду без него делать?

— Ты только что собирался его топить, — напомнил я Соловью.

— Я не пытался! Блин!

Он отскочил от борта лодки — лодка заходила ходуном и я чуть не упал в воду.

— Ты что творишь? Не скачи так!

— Рыба возвращается!

И я сразу поверил Соловью. Я не бросился к воде, глядеть на то, как из глубин выплывает серебристое рыбье тело — я бросился к вёслам.

— Гребём!

— Зачем? — задохнувшимся голосом сказал Соловей.

— Просто гребём и все!

И лодка поплыла. Медленно — медленно, мне казалось, что мы не гребём вёслами, а толкаем её резиновое дно по гравию. А рыба плыла за нами. Ее гладкая спина мелькнула с правого борта, потом с левого. Потом прямо под моим веслом показалась её тупая морда с выпученными бессмысленными глазами.

— Тварь! — я дал по рыбе веслом, но промахнулся.

— Не бей ее! — завизжал Соловей, — не зли!

— А что нам с ней дружить что ли?

Бадамм! — рыба ударила в резиновое дно. Лодка подскочила на воде — но не перевернулась. Бадаммм!

— Она сейчас лодку порвет! Мы утонем! Она нас съест!

— Хватит орать! — прикрикнул я на Соловья, — сделай что-нибудь!

— Что?!

— Вот это! — и я саданул по дну лодки в тот самый момент, когда под его резиновой поверхностью отпечатались контуры огромного рыбьего рта.

И я сделал это абсолютно зря, потому что дно не выдержало такого двойного, — сверху и снизу, — удара и с треском лопнуло.

— Идиот! — завопил Соловей, — вода!

И он подобрал ноги, отодвигая их от ледяной воды родником заливавшейся в прореху.

Правда, лодка не тонула, она была надувной, перегородчатой и её бортам ничего не сделалось. Но ноги наши теперь были в воде.

— Идиот, ты думай хоть чуть-чуть прежде чем веслом махать… А-а-а!

И голос Соловья перешёл на крик — потому что в дыре на дне лодки появился рыбий рот с острыми, торчащими вкось зубами. Она шамкала ими, тщетно пытаясь достать нас — и прореха на дне лодки от этого делалась все шире и шире. Вот-вот и ото дна ничего не останется, вот-вот — и последняя хлипкая преграда между нами и рыбиной прорвётся.

— На тебе! — я снова саданул по рыбе веслом.

На рыбьей морде появилась кровь — но ее это не остановило.

— На! На!

Я бил и бил по рыбе — рыба мотала головой, дыра на дне лодки росла, лодку кружило, мне надо было бить рыбу, одновременно хватаясь за борта, чтобы не вывалиться — и вот уже стали видны рыбьи глаза, вот уже борт лодки, колыхнувшись, зачерпнул воды…

— Держи это мерзкая падла! — заревел Соловей и разорвав целлофановый пакет он пихнул в разверстую рыбью пасть содержимое химической грелки.

И рыба исчезла. Жамкая челюстями она замотала головой — но совсем иначе, конвульсивно, — и ушла под воду. Бульк — и все. И все успокоилось. Лодка покружилась ещё чуть-чуть покачалась на волнах и замерла.

Стало тихо.

Стало так тихо, что я слышал учащённое дыхание Соловья и своё собственное бешено бьющееся сердце.

— Это все? — спросил я Соловья, — рыба ушла? Больше не вернётся?

Конечно у Соловья на этот счёт было не больше знаний, чем у меня. Но мне позарез надо было услышать что уже все. Что рыбы больше нет.

— Наверное, — выдавил из себя Соловей, — наверное…

Он все ещё держал в руках пустой пакет из под химической грелки. Его руки тряслись. По пальцам стекала кровь — наверное, он поранился об острые рыбьи зубы. Но он этого не замечал.

— Ты молодец, — похвалил я его, — сообразил… Я вот не сообразил…

— Спа… Спасибо.

— Как думаешь, другие монстры тут не появятся? Водяные, там или русалки… Хотя, твоя мать же была русалкой! У неё что был хвост?

— Что? — Соловей уставился на меня.

— У твоей мамы был рыбий хвост? Ну, она же была русалкой. У неё что, был рыбий хвост?

Соловей немного обалдел от моего неожиданного вопроса — да на самом деле я и сам от себя такого не ожидал. Рыбий хвост матери Соловья — это была последняя тема, которую стоило после всего случившегося обсуждать.

— Сам ты рыба! — огрызнулся Соловей, — греби давай!

Я огляделся. Вокруг нас была вода. По воде шла рябь.

— А куда грести? — я погрузил весло в воду.

— Прямо!

— Прямо — это куда? Нас сейчас так мотало. Я уже не знаю, куда мы плыли. Где наше «прямо»?

Если честно я и раньше этого не понимал, но сейчас…

Соловей повертел головой из стороны в сторону. Куда ни глянь — везде была ровная тёмная поверхность воды под серым небом. Серое сверху, тёмное снизу и мы — маленькая точка в этой бесконечности.

— Поплыли назад, — сказал Соловей, — солнце, наверное, уже не покажется. Я сбился с пути.

— Отлично, а назад — это куда?

— Да просто поплыли и все! Если встретим льды — значит берег недалеко.

— А если не встретим?

— Ну… От голода мы не умрем… В Чащобе есть не обязательно…

Он глянул на свою кровоточащую руку, достал из кармана носовой платок и принялся себя перевязывать.

— Но мне совсем не хочется всю оставшуюся жизнь провести в этой лодке с тобой.

— А я в чем виноват? — взорвался Соловей, — я не заставлял тебя отправляться с Васей на его приключения! Я и сам не хотел никуда идти! Это не мне позарез нужны молодильные яблоки, а ему!

— Ладно. Гребём.

И мы стали грести. Адреналиновый взрыв, случившийся у меня из-за появления рыбины уже прошёл, и на меня накатила смертельная усталость. Я не спал сутки и все это время я ходил или грёб. У меня ныли все мышцы и раскалывалась голова. Но я грёб. Грёб и грёб. И Соловей тоже. Внезапно, я стал думать о Васе, о том, как там, в глубине плавает его мёртвое тело без головы… Мне не было его жаль — я слишком мало его знал. Но умереть так же как он — внезапно и бессмысленно мне совсем не хотелось.

Я пытался отогнать от себя эти жуткие мысли, пытался думать о чем-то другом — но и другое меня не радовало. Смерть Филоненко до сих поря тяжким грузом лежала на моей совести. Морена… При одной мысли о ней я испытывал приступ паники. А все что было до этого — дом, родные, университет, — все как будто растворилось в небытие.

И однообразные движения веслом совсем не отвлекали меня от этих мыслей. Я грёб и грёб… мерное колыхание воды под вёслами… Время, казалось застыло — да и лодка тоже. Поверхность залива становилась все более и более тихой, как в озере на закате. Ни волн ни ряби. Небо тоже выровнялось в единое серое полотно. Если раньше я, хотя бы, видел, что там наверху облака, что их гонит ветер — то теперь это чувство исчезло. Да и ветра не было. С одной стороны это было хорошо — мне стало теплее. С другой стороны это ровная гладкая низкая поверхность давила как потолок в в склепе.

— Вода, как будто, стала гуще. Тебе не кажется? — спросил я Соловья.

Соловей мне не ответил.

— И почему Вася взял такого ненадёжного проводника, как ты?

— Я с самого начала говорил, что мы заблудимся. Но Васе позарез нужны эти яблоки.

— Почему?

— Не знаю. Он не говорит. Но из всего, что я видел, я понял, что они нужны ему позарез. Он все что угодно за них отдаст.

— Ему что, срочно надо омолодится?

— Чего?

— Ну, это же молодильные яблоки. То есть, должны омолаживать?

Соловей послал мне презрительный взгляд.

— У тебя несмешной юмор.

И он принялся грести усерднее. Как будто показывая, что говорить со мной он больше не намерен.

Но молчание здесь было пыткой. Кроме того, мы плыли и плыли, а ничего не менялось. Вернее, менялось но в худшую сторону. Мир вокруг нас как будто застывал.

— Слушай, — я бросил весла, — поплыли назад.

— Назад — это куда? — издевательски произнёс Соловей.

— Не знаю. Но точно не туда, куда мы сейчас плывем. Ты же видишь, это не вода уже — я поднял весло, на нам остались тёмные пятна чего то похожего больше на желе, чем на жидкость, — а над нами какой-то потолок ещё немного и его скоро веслом можно будет достать. Здесь, конечно, хорошо, тепло, у меня уже одежда высохла. Но такое чувство, что сейчас у нас небо с водой сомкнётся. И ещё здесь очень душно. Поплыли назад

— Ты не понимаешь. В этом мире нет никакого «назад».

— Но ты же сам предлагал…

— Я просто так это сказал! Чтобы ты просто куда-то плыл! Просто грёб!

— Отлично! И что нам теперь делать?

— Не знаю. Мы зря проплыли то место, у старой сосны. Надо было там выходить на берег. Надо было тебя оставить и там выйти на берег! Не надо было вообще тебя с собой брать! А теперь я не знаю, где мы! Мы как-то умудрились пропустить место, где солнце выходит из-за облаков! Не знаю, может оно показалось, когда мы сражались с рыбой…

— Или когда ты орал на Васю?

Я взял в руки весло и опустил его вниз. Весло прошло где-то полметра — и стукнулось о дно. Как я и думал.

— Скоро мы сможем пешком пойти.

Я встал и вытянул весло наверх. Оно скребнуло обо что-то жёсткое. Никакого неба над нами уже не было — как я и ожидал. Был потолок, светившийся ровным тусклым светом.

— Над нами потолок. Что будем делать?

— Двигаемся дальше, это все, что мы можем. Стоять на одно месте нет никакого смысла.

— Ну ладно, гребем.

Пара взмахов вёсел — и вот они уже задевают жёсткое дно. По ощущениям совсем не песчаное, а скорее бетонное, как в бассейне. Мы вылезли из лодки и стали тащить её за собой, держа за верёвку.

— Темнеет, ты заметил? — спросил я у Соловья.

— Да.

Мне не хотелось думать, что случится тогда, когда потолок окончательно сомкнётся с полом, а свет померкнет.

— Пол твёрдый, — сказал Соловей, — воды больше нет.

— Да я это заметил.

— Может бросим лодку? Я устал ее за собой тащить.

— А вдруг там дальше вода?

— Я боюсь, что там дальше земля…

— Не говори мне такие вещи, Соловей. Надо верить в лучшее. До последнего.

— Но света уже совсем нет! У меня голова в потолок упирается!

— Предлагаешь повернуть назад?

— Нет никакого «назад», как ты это не поймёшь! Куда бы ты ни шёл ты всегда идёшь единственным возможным путём!

— Блин!

— Что?

Соловей, шедший на полшага позади меня, резко остановился.

— Что случилось? — спросил он меня.

— Я во что-то врезался!

— Во что? — Соловей встал рядом со мной.

— Здесь какая-то стена!

— Пришли… — застонал Соловей, — неужели мы пришли… И это все? Все?

— Не ной! Тут не просто стена. Тут дверь.