Царева vs серый волк

Глава 29

В полном мраке мы стояли перед деревянной дверью в шершавой бетонной стене. У двери был наличник, была ручка — разболтавшаяся металлическая круглая ручка. Дверь сама тоже прилегала не плотно — дергая за ручку я двигал ее взад веперд. Но дверь не открывалась, она была заперта.

— Надо её выломать — сказал я Соловью.

Соловей мне не ответил. И что он там думал было непонятно — стоял уже абсолютный мрак и выражение его лица я не видел.

— Так… Дверь открывается в ту сторону. Надо только навалиться… Давай вдвоём, на счёт раз, два… Три!

Мы вдвоём навалились плечом на дверь — и дверь мгновенно поддалась, распахнулась и с громким стуком ударившись о стену, отлетела и захлопнулась обратно, едва не ударив меня по лицу.

По ту сторону двери было так же темно, как и по эту. И так же пусто.

— Глеб, — услышал я голос Соловья, — отойди от двери.

— Слушай — Я опёрся о дверь и сел, — слушай, я устал. Я не спал всю ночь, я грёб как проклятый. Давай переночуем здесь?

Соловей помолчал.

— А ты не боишься, что в полночь могут прилететь твои монстры?

— Мне уже все равно. Да ведь мы и не остаёмся на одном месте — в это место мы только пришли. На худой конец, тут есть дверь! От моих монстров можно спрятаться за дверью…

— Правда?

Но я уже не слушал Соловья. Я лёг на пол — пол был неровным, бетонным и пах подвалом. Я подтянул под себя ноги.

— Мне надо поспать…

— Ляг в другом месте, не около двери.

Проснулся я от дикого желания пить. Во мне все, казалось пересохло. И странное дело — снов я практически не видел. Ни Морена ни летучие мыши в мои сны не вторгались. Там была только тьма — такая же, впрочем, как и в этом странном месте.

— Соловей? — тихонько позвал я.

На миг я испугался, что остался один. Конечно этот капризный и вздорный певец был не лучшей компанией. Но кроме него у меня сейчас никого не было.

— Соловей!

— Да здесь я… — услышал я его сонный голос — не ори…

— Ты спал?

— Да.

— Проснулся?

— А ты как думаешь.

— Пошли.

— Куда ты собрался пойти? — он зевнул.

— Да куда угодно. Ты же у нас проводник. Ты должен видеть эти… Знаки.

Соловей вздохнул.

— Я не знаю, где мы. Я знал, как пройти к мечу-кладенцу. Мы с сестрой часто к нему ходили, надеялись заполучить его себе. Ни разу не удалось, конечно… Но дорогу я запомнил. Это вообще одна из самых известных дорог в Чащобе… Хочешь расскажу, как к нему пройти?

— Ну давай.

— Чтобы найти меч-кладенец надо выйти к большой воде. К любой большой воде, не важно, река это или море, или, скажем, озеро. Просто водоём должен быть большим, речка-переплюйка не подойдёт. Потом ещё должен быть ветер. И холод. Не обязательно зима — просто холод. Потом надо спустится по лестнице. Любой лестнице, количество ступенек тоже не важно. После того, как спустишься по лестнице надо идти, это очень важно — идти а не плыть. В любую сторону идти, пока не покажутся особые облака. Такие, знаешь, кучерявые. Как только показались облака надо свернуть направо. Просто направо. И не важно, что там справа. Просто идёшь на право до большой сосны…

— А если справа не будет большой сосны?

— Значит ты идешь не тем путем.

— А если не сворачивать к сосне?

— Тогда надо дождаться момента, когда солнце сверкнёт среди облаков и тогда уже повернуть, на этот раз налево. Но идти надо долго. И это ещё не все. Должно быть чувство, особое… Не знаю, как тебе его описать. Его знает только тот, кто уже ходил этой дорогой. Но ведь ты ходил…

— У меня болели руки, меня тошнило от усталости и я сомневался в том, что ты хороший проводник. Такие чувства указывают на правильный путь?

— Давай лучше выйдем отсюда. Отойди от двери.

— Ладно, оставим чувства в покое. Большой воды у нас рядом нет. Так что до меча-кладенца нам не дойти. Но ты же знаешь и какие-то другие дороги? Ты же жил в Чащобе! Ты же не ходил все это время до меча-кладенца и обратно?

Соловей мне не ответил. Но я слышал, что он громко дышит.

— Ну? Есть ещё какие-то дороги?

— Я… Я думал, тебе нужен меч-кладенец.

— Думаешь, мы до него дойдём?

— А почему «мы» то?

— Короче, какие другие дороги ты знаешь?

И снова Соловей тяжело задышал.

— Я могу привести нас домой.

— Домой!

— Ко мне домой.

— А-а-а… Ну ладно. К тебе так к тебе, я не против. Все лучше этой непонятной тёмной пустоты.

— У меня дома не топлено.

— Ничего, переживём. А по каким признакам можно найти дорогу до твоего дома?

— Этого я тебе рассказывать не стану. Пошли.

Я встал и принялся шарить руками возле дверного косяка, там, где обычно бывают выключатели и мои руки наткнулись на небольшой выступ — пластмассовую коробку старомодного, советского ещё выключателя. Я щелкнул — и глаза заслезились у меня от непривычного света. Но когда глаза привыкли, я увидел, что свет даёт светодиодная лампа висящая на проводе — а находимся мы в пустом замкнутом помещении, из которого только одна дверь — та, через которую мы вошли.

И мы вышли.

За дверью была наша резиновая лодка, неприкаянно валявшаяся среди вёдер и мётел — и лестница наверх. Наверху было светло. Судя по всему мы были в каком то учреждении типа музея — после первой, неприметной бетонной лестницы начинался паркет, дальше были мраморные ступени, деревянный перила и окна в тяжёлых бархатных портьерах. Соловей огляделся.

— Закрой глаза, — сказал он мне.

— Что?

— Мы сейчас придём ко мне домой. Но я не хочу, чтобы ты видел путь.

— Ладно…

— Подожди, я тебе их лучше завяжу.

Он снял с себя шарф и старательно обмотал мне им лицо. На самом деле шарф был рыхлый и разглядеть что-то было можно. Но что там было разглядывать — мы просто прошли пару коридоров, несколько раз свернули — я даже не запомнил, сколько раз и в какую сторону, потом постояли чуть-чуть на пустой мраморной лестнице, а потом Соловей решительно повёл меня вниз, в тот же самый подвал. Только когда мы в этот раз открыли дверь — за ней было уже совсем другое помещение.

— Сними шарф, — сказал Соловей, затворяя за нами дверь.

Я снял. Мы находились в небольшом доме — сельском, судя по его виду. Окна с простенками, лавки по стенам. Русская печь. Резной старинный сервант с посудой, сундуки у стены. Стол, застеленный скатертью. Чисто, аккуратно и холодно. Видно было что дом давно не топлен. На окнах, под шитыми подзорами стояли увядшие герани.

— Это мой дом, — вздохнул Соловей.

Но меня интересовало в данный момент кое-что другое. Я обернулся и открыл дверь, через которую мы пришли. Но за ней, конечно же, не было больше музейного подвала. А была холодная застеклённая веранда с крыльцом. На веранде тоже был стол, стулья, небольшая газовая плита и подсоединённый к ней газовый баллон.

— А как вы тут… Газовые баллоны меняете… В Чащобе?

— Не твоё дело, — отрезал Соловей, — ты здесь вообще ненадолго. Я дам тебе выспаться, поесть, отдохнуть а потом ты отсюда уйдёшь.

— Куда уйти? На все четыре стороны?

— Нет, я провожу тебя к Яге. И у нее оставлю. Но на многое не рассчитывай, не обещаю, что она сможет тебе чем-то помочь. Может, просто выгонит.

— А если выгонит я смогу к тебе вернуться?

— Нет конечно. Ты никогда уже больше в мой дом не вернёшься. Да и меня тут не будет. А твои монстры будут непременно — так что я в принципе не советую тебе куда-нибудь возвращаться. Просто найди себе какой-нибудь город побольше… И просто живи там.

Перспектива была, кончено, так себе.

— Я пойду принесу дрова — сказал Соловей и вышел.

И пока он возился с дровами, топил печь, хлопал заслонками я прошёлся по небольшому дому. Три комнаты, одна из которых была столовой, две остальные — спальни. Кухня вся в пыли. Пустой открытый холодильник. Зеркало в тяжёлой раме, висевшее высоко, под углом. И много фотографий. Почти на всех женщина с двумя детьми, мальчиком и девочкой. В мальчике безошибочно угадывался Соловей — худенький, лопоухий, с полувосторженным — полувстревоженным взглядом. Девочка, тоже миниатюрная, тоненькая с копной кудрявых волос.

— Тут так много фотографий и на всех вам лет десять.

— Мне очень долго было десять лет, — сухо сказал Соловей.

— Это как? — удивился я.

— Вот так. Пока жива была мама нам с сестрой было десять. Все время десять. Наверное, когда то мы были маленькими, но это было так давно, что я уже не помню…

— У тебя дым идёт из печки.

— Труба как будто засорилась… Надо на крышу лезть, смотреть что там.

И Соловей ушёл.

Я снова прошелся по дому. Посмотрел ещё раз все фотографии. Вот Соловей с сестрой на велосипедах, у речки. Вот они же катаются с горки. Вот сидят за книжками — неужели делают уроки? Они что, ходили в школу? А вот они с мамой — мать стоит на своих двоих ногах, никакого русалочьего хвоста. Фотографии были разные, черно-белые и цветные. С резным тиснёным краем и простые, прямоугольные. Пожелтевшие от времени — и совсем светлые, как будто сделанные не больше десяти лет назад. Но на всех них было только три человека. Соловей, его сестра и их мать.

Я подошёл к книжной полке, посмотреть, что читали эти дети, чему они учились. Но набор литературы был стандартным — советские детские книжки. Немного приключенческой литературы — Жюль Верн, Майн Рид. Кир Булычев. И что-то более современное — большой сборник дамских детективов прямиком из нулевых. Наверное, мать Соловья умерла как раз в эти годы. В одной из таких непритязательных книжиц что-то торчало, уголок какой-то фотографии. Я засунул руку за стеклянную дверцу шкафа, подцепил пальцами фото и вытащил его. На фото кучерявая девушка — видимо сестра Соловья, Гамаюн, — обернулась и вопросительно глядела на фотографирующего. Наверное, на Соловья.

— Ничего здесь не трогай! — Соловей вырвал из моих пальцев фотографию сестры, — ничего не надо трогать!

— Извини. Не буду. А когда вы… Когда вы выросли из своих десяти лет? Вы же как-то выросли?

— Мы начала расти ещё при жизни матери. Она с возрастом начала сдавать, а мы начали расти. К моменту её смерти нам было примерно четырнадцать. Ну а потом мы быстро выросли и сразу решили уйти отсюда.

Я оглядел красивый, чистый домик. Такой старомодный, в хорошем смысле этого слова. По нынешним меркам — почти музейная редкость.

— Не тяжело было покидать родной дом?

— Тяжело триста лет быть ребёнком.

Соловей спрятал фото сестры обратно в книгу. Я оглядел стены, увешанные десятилетним Соловьём.

— А я ещё думал, что у меня было посредственное детство.

— А что у тебя было?

— Да так, ничего. По мелочи. Ругали… На самом деле, уже не важно.

— Да, — кивнул Соловей, — все уже в прошлом. Пойду воды принесу.

— Давай помогу.

— Да нет, не надо. Мне ж не коромыслом воду таскать. У нас есть тележка с флягой. Просто колодец в деревне — не хочу, чтобы тебя там кто-то увидел. Слухи пойдут.

И он ушёл. Решив, все таки, помочь Соловью по хозяйству, я начал протирать пыль. Нашёл тряпку, разбил лёд в ведёрке, которое стояло на кухне, намочил тряпку, и пошёл протирать столы — полки. Потом вынес коврик — вытрясать. Потом подмёл пол.

Потом решил перестелить постель — не знаю уж зачем.

И задрав покрывало на одной из кроватей я нашёл под ним птицу.

Огромную птицу, размером с человека, по виду — мёртвую.

И это был не орёл, ни кондор, а что то по внешним формам типа соловья — но при этом она была огромная, как байдарка. Старинная кровать с панцирной сеткой провисала под её весом, как гамак. И покрывало на ней лежало почти ровно.

Один вид этого монструозного существа уже был способен выбить из колеи. А эта птица ещё была и мёртвой.

И это была засада. Птица лежала скрючив стылые лапы. Перья у нее были серые, с ярким голубым отливом. Клюв — плотно сжат. Глаза закрыты. Она не дышала и вся была какая-то пыльная.

Птица. Большая. Гамаюн? Сестра Соловья? Мёртвая?

Мне сделалось нехорошо. Конкретно нехорошо. Я настолько не хотел сообщать Соловью вот такую вот новость, что готов был прямо сейчас сбежать из его дома прямиком в Чащобу и не возвращаться. Но чувство самосохранения во мне перевесило. И для начала я просто затянул птицу покрывалом обратно.

А тут и Соловей пришёл — я услышал его шаги на веранде.

— Снегом там все замело… До нашего дома никто дорогу не чистит.

— А у тебя… У тебя… — заикаясь начал говорить я.

У меня на уме был глупый вопрос — а есть ли у Соловья другие знакомые птицы, кроме Гамаюн.

Но этот вопрос из меня так и не вышел.

— Снег… Это очень хорошо, — промямлил я.

— Ты чего? — Соловей внимательно на меня посмотрел, — что случилось? У тебя такое лицо… — Он огляделся, — ты что снова где-то копался? Что такого ты мог… Или Морена? Здесь была Морена? Да?

Дико — но сейчас я, наверное, и Морене был бы больше рад. Только бы не сообщать Соловью, что его единственная родная душа, его любимая сестра лежит мёртвая, прямо тут, на кровати, под покрывалом.

— Нет, Морена пока не приходила.

— Тогда что?

— Там… На кровати… Видишь… Там…

Но Соловей уже бросился, он уже откинул покрывало — и отшатнулся. Я успел помолиться про себя чтобы это была не Гамаюн — но Соловей уже пластался на полу, и он не рыдал, нет, он рылся под кроватью.

И он вынырнул оттуда с ларцом. Трясущимися руками он открыл его, вытащил какой-то пузырёк, и капнул из него в закрытый птичий клюв.

— Давно ты ее нашел? — накинулся он на меня.

— Да только что…

— Зачем обратно накрыл?

— Я… Просто… Это кто?

— Это она! Она! Наверное, прилетела сюда за помощью, но не дотянула…

— Она умерла?

Но Соловей уже не слышал меня, он припал к перьям птицы и разразился рыданиями.

И в этот момент я твердо решил уйти. Это было уже слишком. В рыданиях Соловья я отчётливо слышал другие рыдания — Тамары. И слышать это было невыносимо. Я вышел на веранду — чайник уже кипел. Автоматически я выключил газ…

И мимо меня пробежал Соловей, он схватил чайник и вернулся в дом.

— Глеб, найди заварку!

Зачем ему в такой момент нужна была заварка я не знал. И твердо решив, что как только я найду этот злосчастный чай, то тут же уйду, сославшись, хотя бы, на Морену с летучими мышами, я вернулся в дом.

А в доме была она. Гамаюн. Девушка а не птица. Живая. Бледная, как бумага, худая, как из Освенцима — но живая. Он пила из чашки кипяток.

— Привет, — сказала мне она.

— Глеб! Нашел заварку?

— Не надо, — Гамаюн приобняла брата, — не надо. Ничего не надо.

И она слабо ему улыбнклась.

— Так вы не умерли? — спросил я ее.

— Ещё б немножко и умерла бы. Но вы успели вовремя.

— А Соловей не хотел сюда возвращаться.

Соловей бросил на меня возмущённый взгляд.

— Если б я знал!

— А я думал, вы умерли. Сколько вы здесь пролежали, под покрывалом?

— Не знаю, наверное, несколько месяцев. И я действительно почти умерла, я была тяжело, почти смертельно ранена и прилетела домой в поисках маминого лекарства… У неё был маленький флакон с живой водой и ещё один с мёртвой. Флакон с мёртвой водой я нашла, а вот с живой — не успела.

— Я его убрал, — всхлипнул Соловей, — не знаю, зачем. Перед отъездом решил навести порядок… И убрал под кровать.

— Я его не нашла, поняла, что умираю и легла. Накрылась… Не хотела, чтобы ты меня такой нашел.

— А кто вас ранил? — спросил я Гамаюн.

— Это не важно. Братик, Соловушка, мне надо лететь.

— Но ты ведь… Мы столько не виделись… Я думал…

— Так надо.

— Ты в плену, да? Мне Вася сказал. Ты не достала ему молодильные яблоки?

— Главное, братик, ты не давай Васе посылать за ними других птиц. Все птицы это наши братья и сестры, ты же это помнишь?

И Гамаюн встала. Она была совсем маленькой, ниже своего брата. И только копна длинных кучерявых волос делала её фигуру статной, даже царственной.

— Я сейчас улечу.

Она вышла за порог — всхлипывающий Соловей ее не остановил.

— Прощай, Соловушка!

И в следующий момент я услышал шелест крыльев — а мимо окна проскользнула чья-то большая тень.

— Ну вот я и познакомился с твоей сестрой.