Царева vs серый волк

Глава 31

Я пришёл к даче Яги — ну не называть же это красивое строение «избушкой», — я пришёл к этой даче из морозной тайги. С глубокими сугробами, прочным настом, ёлками, соснами… А вышел я от Яги сразу в город. Не знаю, то ли Яга мне помогла таким образом, то ли это получилось случайно. Но выйдя на крыльцо я увидел не зимний лесной пейзаж, а обычную частную застройку, такую, какую можно увидеть где-нибудь в подмосковье. Влево и вправо тянулись капитальные высокие заборы, над заборами возвышались двух-трех этажные особнячки. То там то сям виднелись более старые дома, ещё хранящие на себе отпечаток бывшего дачного посёлка. Я сделал несколько шагов и оказался на узкой улочке с утоптанным несвежим снегом. Прошел до поворота и уперся в автобусную остановку из стекла и железа — современную остановку с вайфаем, зарядкой для телефона и так далее.

Я так обалдел от всего этого, что машинально сел в первый же подъехавший автобус. Кассир меня не увидела — что было очень удобно. Сев на пустое сиденье я уставился в окно. И ехал, ехал, ехал… Мелькали дома — частные особнячки сменились застройкой-человейником. Потом пошла промзона с ангарами складов и дымящими трубами. Потом — снова человейники, со своими крохотными дворами и гигантскими парковками. Пустыри, рощи, дома, снова дома…

А потом автобус остановился и механический женский голос произнёс — «Набережная».

Набережная! Мою полудрёму как рукой сняло. Набережная бывает, обычно, у большой воды, у рек и заливов. А ведь дорога к мечу-кладенцу начиналась у «большой воды»!

Я выскочил из полупустого автобуса и увидел перед собой ступени. Три ступени, ведущие вниз. А за ступенями — большая широкая набережная, за которой начиналась неизмеримая гладь воды и это была не речка, а какой-то незамерзающий залив, ветер гнал по его поверхности мелкие чёрные волны. И было холодно. И ветер дул.

Я посмотрел ввысь — облака там были, но не кучерявые, а ровные, рваные, похожие на обрывки ваты, кинутые кем-то в небо.

Значит, сворачивать направо было пока рано. Надо было идти, а идти было куда. Набережная была широкой.

И тут меня настиг оглушительный запах духов и запах мертвецкой посреди ледяной морской свежести. Морена. Это была она, она нашла меня. Я обернулся.

Да, это была она. Морена стояла у кустов на асфальтовой дорожке. Ее светлые волосы слегка колыхались в такт порывам ветра. За её спиной был город.

— Я наконец-то пришла к тебе, — услышал я такой знакомый, такой ненавистный мне серебристый голосок.

— Морена. Я успел о тебе забыть.

Зимний ветер трепал её темно-бордовое платье. Оно было у неё немного другое, плечи были закрыты, но все равно, это было платье, а не шуба или пальто. Впрочем, едва ли она мёрзла.

— Не ври, ты не забыл обо мне. Никто и никогда обо мне не забывает.

— Пойдём, — сказал я ей.

Ведь когда я найду меч-кладенец она должна быть рядом.

— Пойдём! — Морена улыбнулась и протянула мне руку.

Мы спустились по ступенькам. Дорожки вели направо, налево и прямо — к воде. До воды было недалеко и я решил, что могу не успеть увидеть кучерявые облака за время пока буду идти до линии прибоя. И пошёл налево.

— Я так искала тебя, так искала… — Морена, державшая меня под руку, ласково прижалась своей светловолосой головой к моему плечу.

— А как нашла?

— Яга сказала мне где ты.

— Яга — она всем помогает.

— Не всем. Но мне помогла…

Мы прошли ещё чуть-чуть. По набережной гуляли люди — взрослые и дети. Какая-то девушка с собачкой изумлённо уставилась на Морену, на её платье. Но ничего не сказала и пошла дальше.

— Морена, — я погладил ее белую ручку, — зачем я тебе нужен?

— Я люблю тебя, глупый… Смотри, какое странное облачко.

И это было то самое облако! На фоне грязно-серых, рваных облаков вдруг мелькнуло одно, белое, как будто подсвеченное солнцем — и формы его напоминали завитки.

— Так, Морена, нам с тобой нужно повернуть направо!

— Но с права стена.

Действительно, справа была обложенная гранитом стена над которой начинался парапет верхнего яруса набережной.

— Значит лезем на стену. Тебя подсадить?

Я соединил руки, сделав для Морены ступеньку. Она поставила мне на ладони ногу в алом вышитым башмачке и легко вспорхнула на стену. Изящно подтянув своё тело, она уселась прямо на перила.

— Не поможешь? Может, дашь мне руку?

Морена рассмеялась так, словно просто не поняла моего вопроса. И руки мне не подала. Пришлось карабкаться самому.

И — да. Едва вскарабкавшись я увидел большую сосну. Высокая, разлапистая, она стояла посреди заснеженного газона. Ее зелёные хвоинки качались на ветру. Как все было просто! И Морена рядом, не надо будет её ждать и облако кучерявое — в которое я, признаться даже не особо и верил, — облако показалось почти сразу же. И сосна — вот она. Никаких тебе долгих блужданий по замёрзшему финскому заливу. Как все просто было, когда тебе помогает Яга.

Меч-кладенец я тоже нашёл сразу же. Он просто торчал из снега прямо под сосной. Детский красный пластмассовый меч. Его внешний вид меня не смутил. Возможно избавиться от Морены только таким мечом и можно было.

Я обхватил пальцами рукоять игрушечного меча и легко потянул его на себя. Меч мгновенно вышел из снега.

И ведь в снегу это была обычная детская игрушка — небольшая, бутафорская, из потрепанной жизнью пластмассы, с вмятинами, с выбеленными на солнце пятнами…

… Но едва я коснулся меча, мои пальцы ощутили холод металла. И вытянул я из снега не игрушку, а длинный, блестящий меч, меч с широким, сужающимся к концу лезвием и круглым навершием на рукояти. Настоящий. Острый. Очень тяжёлый — он гнул мою руку к земле.

— Что это? — насторожилась Морена.

— Это меч-кладенец.

— Меч? Кладенец?

Впервые я увидел в её бездонных и абсолютно пустых глаз какое-то чувство. И это был страх. Мне захотелось рассмеяться. Мне захотелось рассмеяться это твари в лицо.

— Что, думала съешь меня, да? Думала, что убьёшь?

— Что ты хочешь сделать? — Морена попятилась.

На самом деле я не знал, как именно можно разрубить мою с Мореной связь. Никаких инструкций мне никто не давал. Но мне казалось, что будет достаточно провести мечом между Мореной и мной. Я замахнулся…

И Морена исчезла. Исчезла — и тут же появилась, но уже в другом месте.

— Нет! Не делай этого! Не маши между нами мечом! — завопила она, — не надо!

— Надо! — и я неловко ткнул мечом в саму Морену.

Но она снова успела увернуться.

— Нет!

— Да!

И я снова взмахнул мечом между собой и Мореной — и снова она увернулась. Меч пролетел мимо меня, но не мимо неё. Он успела ещё раз сдвинуться вбок.

— Молодые люди, вы что тут устроили? — проронил проходя мимо какой-то мужчина, — не пугай девушку, парень.

И этот человек пошёл дальше. Что именно он увидел? Его не смутила Морена в платье, зимой? Не испугал мой меч?

Но у меня были дела и важнее. Морена снова застыла неподалеку. Он висела в воздухе, ноги её не касались земли. Он замерла, ожидая взмаха меча — чтобы снова исчезнуть и появиться в другом месте.

И так можно было махать мечом до бесконечности. Провести мечом строго между мной и ею не получалось — она всегда успевала сдвинуться.

— Морена, — позвал я ее, — Морена, давай поцелуемся?

— Ты хочешь поцеловать меня? — озадаченно спросила Морена.

— Да. Мы с тобой поцелуемся. Только вот так, — я приставил меч к своему подбородку, — подойди, поцелуй меня.

— Хорошо, — медленно вывела Морена.

Она подплыла ко мне — ее багровое платье развевалось. Уже начало темнеть и здания позади набережной засверкали яркой подсветкой. Яркие всполохи заплясали на белом лице Морены, на её блестящих украшениях.

— Ты будешь со мной целоваться? — осторожно уточнила она.

— Да. Но только через меч.

Морена подвинулась еще ближе.

— Поцелуй меня, Морена.

И она придвинула ко мне своё лицо, веки её затрепетали — и ресницы закрыли тёмные глаза…

И я взмахнул мечом, взмахнул им между своим и её лицом. Взмахнул так резко, что поранил себе губу — но за миг до этого Морена успела меня поцеловать. На какой — то миг она оказалась быстрее.

Но, как бы там ни было, я разорвал связь между собой и ней. Не знаю, как это объяснить — я просто это чувствовал.

— Прощай Морена.

Ее лицо скривилось.

— Ты меня обманул! Ты вовсе не хотел целоваться!

— Я никогда не хотел с тобой целоваться. От тебя мертвечиной разит.

И тут Морена расхохоталась. Громко, зло. Безумно. Она хохотала и хохотала, а потом вдруг протянула ко мне руку — протянула так быстро что я не успел увернуться…

… И щёлкнула меня по лбу.

И я рухнул на снег. Силы меня оставили, меня скрутило судорогой, все моё тело сжалось, меня трясло — меня как будто ударило током, это было очень больно — но это было ещё не все. На меня волной нахлынули запахи. Не тошнотворный запах Морены — его больше не было, он чувствовался, но где-то очень, очень далеко. На меня нахлынули другие запахи. Мощный, солёный — с моря. Запах выхлопов, разных выхлопов, не похожих друг на друга — из города. Запах кирпича и бетона, запах заледеневших деревьев, запах чьих-то ботинок, молочный запах ребёнка, бегавшего на площадке, запах молока вперемежку с мылом — запах его матери. Ветер переменился — и на меня накатила волна вони из мусорных баков, вони перетухших помоев, сигаретных бычков…

И я взвыл.

Голос мой больше не был человечьим! Это был волчий вой. Я посмотрел вниз. И понял, что стою на четвереньках, но только там, где должны были быть мои руки находятся поросшие шерстью волчьи лапы.

— Волк! — завопил кто-то совсем рядом, — здесь волк!

Кто-то завизжал, кто-то начал спрашивать «Где?» А кто-то крикнул — «Да он бешеный, его трясёт!»

Крики меня напугали. И я рванул скребя снег всеми своими четыремя когтистыми лапами, и вот что странно — я так долго ехал по этому городу, я несколько минут шёл по набережной, а сейчас мир проносился мимо меня очень быстро, как будто на ускоренной перемотке. Не успел я опомниться — а никакого города вокруг меня уже не было. И запахи сменились. Выхлопами больше не пахло, морем тоже. Ещё два прыжка — и повеяло знакомой хвоей. Вокруг меня опять был лес, зимняя тайга. И в какофонии лесных запахов я различил едва уловимый, тонкий запах бани и хлеба — так пах дом Соловья. Я побежал изо всех сил, я летел на предельной скорости — мне так захотелось вернуться туда, в тот тёплый уютный мирок, я летел стрелой — и вот он дом, вот его резные наличники и красная жестяная крыша. Я с размаху налетел на заиндевевшие стены, я мордой упёрся в стылые окна — никого внутри не было. Внутри было темно. Печь не топилась — из трубы тянуло холодным пеплом. Взвыв от зла и досады, я повалился в снег, и впился зубами себе в лапы…

Но тут я почувствовал другой запах. Запах мыла и старых пудровых духов. Запах книг, запах покрытых тонким слоем лака вагонки на стенах. Яга! — я рванул на этот запах — несколько длинных прыжков — и вот она, Яга, в своём чёрном платье с брошью-камеей стоит на чисто выметенном крыльце дома-дачи, в руках у неё веник.

— Кыш! — прикрикнула она на меня, — Кыш, волчище!

И она огрела меня прутьями веника прямо по морде. Я упал на спину — а когда снова поднялся, Яги передо мной не было. Не было и её дома, и леса тоже — было только бескрайнее заснеженное поле. Но вдали уже маячил другой запах — запах сырости, запах резины и выхлопов, неистребимый запах дворов-колодцев, в которые никогда не заглядывает солнце. Запах города, не берегу залива. Запах трамваев и метро, запах пожилого профессора, который носит старые очки в кожаном портфеле… Я побежал на этот запах, я мчал, я летел, я увидел огни города вдалеке — и вот я в городе, вот та самая пятиэтажка, в которой жил этот профессор и дверь открыта — я пробежал мимо кого-то кто только что отпер подъезд. Я взлетел на самый верхний этаж. Я увидел знакомую дверь квартиры. Я встал на задние лапы и нажал на кнопку звонка.

— Кто там? — спросили за дверью.

Спросила Тамара. За дверью была Тамара, я чувствовал и её запах — запах вымытых ромашкой волос, запах дезинфеканта, запах больницы и лекарств. А вот самим Филоненко почти не пахло. Запах его был такой же слабый, как и тогда, когда я был где-то в степи.

— Кто там? — испуганно повторила Тамара.

— Яа-у-а-уа! — сказал я ей, — Эу-то — я-а-а-у-а-а… Глеб! — кашлянул я.

— Глеб? — ахнула Тамара, — Глеб это вы?

И она распахнула дверь. И увидела меня — на четырёх лапах и хвостатого. И закричала. И захлопнула дверь обратно.

Я услышал её рыдания.

— Оу-у-а-а-а-а-а! — завыл я.

Я тоже рыдал, я рыдал вместе с этой пожилой женщиной, я сидел под дверью и выл, оплакивая вместе с ней весь свой ужас.

А потом внизу что-то скрипнуло, потом раздались шаги и по чёткому крепкому запаху железа я понял, что пришли за мной.

Разорвать, убить, загрызть? Изничтожить тех, кто осмелился прийти и напасть на меня?

— Собака там, наверху, — донёсся до меня чей-то голос, — слышите, как воет?

Изорвать их всех?

Нет, так низко я пока ещё не пал.

И с разбегу я прыгнул в окно.

Это было безумно — окна были новые, с трехслойным клееным стеклом и они могли просто не разбиться под моим весом.

Но, наверное, вес у меня сейчас тоже был другой, потому что рама разлетелась на кусочки, а я даже боли не почувствовал, более того, я полетел вниз в твёрдой уверенности, что не разобьюсь, что сейчас все мои четыре лапы ловко и мягко коснуться земли.

И я приземлился на лёд. Знакомый лёд — совсем недавно мы втроём, я Соловей, и Вася шли здесь — я все ещё чувствовал запах наших следов. Свой запах — запах родного, моего собственного тела вперемешку с запахом чужой обуви. Запах одеколона и новых вещей — запах Соловья. И тусклый запах Васи который, казалось, вообще ничем не пах.

И тем не менее, этот запах был самым сильным. Вася был здесь. Он был где-то рядом. Он был мне не неприятен, и если б мог, я обошёлся бы без него, но у меня не было больше никого, кто мог бы мне чем-то помочь.

И я побежал на этот запах. Долго бежать не пришлось — казалось я сделал всего пару шагов, а вот уже замелькали полыньи. И вот он — Вася. Он лежал, мокрый, окровавленный, заледеневший, лежал у самой кромки воды. Его правая ладонь вмёрзла в лёд. Я подошёл к нему, нюхнул его — он был ещё жив. Жизнь его едва теплилась — но он ещё дышал, его сердце ещё билось, медленно, тяжело разгоняя по жилам кровь.

— Вася-я — у-а-а! — позвал я его, — Вася-я-я-я!

Но он не открыл глаза. Он не умирал, но и не жил. Ему нужна была какая-то помощь. Ему нужно было хотя бы отогреться. Мне надо было его оттащить куда-то, где тепло.

Я взял в зубы его ворот и дёрнул — тело Васи не поддалось. Мешала вмерзая в лёд рука. Делать было нечего — пришлось взять этот лёд зубами, пришлось растопить его в свой пасти. Но даже когда рука Васи была освобождена легче мне не стало — тащить Васю надо было медленно, иначе у него начинала течь кровь, а одежда рвалась. В самый первый раз, когда я попытался бежать со всей скоростью с ним вместе — я просто умчал прочь с одним воротником в зубах. И я тащил его осторожно, медленно — очень долго. Его тело моталось безжизненной куклой, светлые волосы смёрзлись от снега и льда. Но он был жив. И, наверное, даже не обморожен. Очевидно, его покусала та рыбина. На куртке Васи были длинные прорезы, как от зубов. Очевидно было, что съесть его рыбина не смогла. И он выплыл. Его вынесло к этому берегу и он выполз на лёд. И все это время, пока я бродил с Соловьем по Чащобе, он лежал здесь ни жив ни мертв.

— Ты чей? — Вася моргал, пытаясь сфокусировать на мне взгляд.

Я волочил его по льду, наверное, уже часа два. Все это время он был безжизненный, как куль с песком. Но вот я остановился и он открыл глаза.

— Ты… Ты чей? — Вася протянул руку к моей морде.

— Я Глеб!

Вася мгновенно отдёрнул руку.

— Глеб?! Ты… ты волк?

— Сам в шоке.

И я потащил его дальше.

— Куда…

Я снова остановился.

— Не-у-а-… не зна… не знаю…

Говорить имея не человечью, а волчью пасть было очень неудобно. Иногда человеческая речь у меня выходила лучше, иногда хуже, иногда совсем никак.

— В теу-пло-уо… Теубе надо в теу-плоуо…

— Мне… Мне надо… В город. В любой дом.

— Знауау….

И я снова его потащил.

— В небе… твои мыши… Полночь… Ты же вернулся…

Я поднял голову и увидел некие тёмные пятна, которые собирались в небе на фоне белесых туч.

— Полночь…Твои монстры…

— Ты лежиу… Я сам.

Я встал над обездвиженным Васей, защищая его от полчищ рукокрылых.

— Поу… Поупроу… Попробуйте моих зубов, твари!