Тиран, я требую развод!

Глава 9

Сцена в библиотеке оставила после себя горькое послевкусие, похожее на привкус пепла во рту. Я победила в той маленькой стычке, унизила Лиану, в очередной раз вывела Эдвина из его ледяного равновесия. Но эта победа не принесла ни радости, ни удовлетворения. Она принесла лишь гнетущее осознание того, что я завязла. Завязла в этой грязной, липкой паутине чужих эмоций, в болоте его извращенной одержимости. Каждая моя провокация, каждый дерзкий выпад не рвал цепи, а лишь затягивал их туже. Он не ненавидел меня больше. Он… хотел меня больше. И это было в тысячу раз страшнее.

Мне нужен был воздух. Отчаянно, как утопающему. Воздух, не пропитанный запахом пыльных книг, дворцовых интриг и его ледяного, собственнического взгляда. Мне нужно было почувствовать себя живой. Не королевой Ки-рией, не злодейкой из романа, а Кариной. Той Кариной, которая когда-то умела радоваться простым вещам: ветру в лицо, скорости, усталости в мышцах после хорошей тренировки.

И я вспомнила. В прошлой, такой далекой и почти нереальной жизни, у меня была одна страсть. Лошади. Я не была профессиональной спортсменкой, нет. Но с пятнадцати лет я все свободное время проводила на конюшне на окраине города. Я чистила денники за право лишний час посидеть в седле. Я знала запах сена и конского пота лучше, чем аромат французских духов. Я знала, как найти подход к самому норовистому жеребцу, как заслужить его доверие, как стать с ним одним целым. Это было мое место силы. Моя свобода.

И здесь, в этом зеленом аду, у меня тоже были конюшни. Королевские. Огромные, знаменитые на весь континент. И в воспоминаниях несчастной Кирии они были местом страха. Эдвин был великолепным наездником, и одной из его жестоких забав было заставлять свою неумелую, боящуюся лошадей жену сопровождать его на охоте, где он наслаждался ее ужасом и унижением.

Но я была не Кирия.

Эта мысль, простая и ясная, стала моим спасательным кругом. Я не просто пойду на конюшню. Я покажу им. Я покажу всем этим надменным аристократам, этому жестокому тирану, и, в первую очередь, самой себе, что я не слабая, дрожащая жертва.

Решение было принято. Утром, отказавшись от завтрака, я велела ошарашенной Лине принести мне костюм для верховой езды. Разумеется, гардероб Кирии не предполагал ничего подобного. Пришлось импровизировать. Мы нашли какие-то плотные рейтузы, которые она надевала под зимние платья, и простую, но прочную мужскую рубашку из гардероба одного из пажей, которую пришлось ушивать прямо на мне. На ноги я натянула высокие кожаные сапоги. Это было далеко от элегантности, но было удобно. Практично. Я чувствовала себя воином, облачающимся в доспехи.

Мое появление на пороге королевских конюшен произвело эффект разорвавшейся навозной бомбы. Главный конюший, суровый, усатый мужчина по имени Гюнтер, который служил еще отцу Эдвина, замер с недочищенным седлом в руках и уставился на меня так, словно я была привидением. Конюхи, чистившие стойла, застыли, как соляные столпы. В воздухе повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь редким фырканьем лошадей и запахом сена, кожи и теплого навоза. Этот запах ударил мне в ноздри, и я вдохнула его полной грудью. Запах дома. Запах свободы.

— Ваше величество? — наконец выдавил из себя Гюнтер, кланяясь так неловко, будто его тело забыло, как это делается. — Чем могу служить? Его величество не планировал сегодня выезжать.

— Его величество может планировать все, что ему угодно, — отрезала я, проходя внутрь. — Сегодня выезжаю я. Оседлайте мне лошадь.

Я шла вдоль длинного ряда денников. Конюшни были великолепны. Высокие потолки с дубовыми балками, широкие проходы, вымощенные камнем, идеальная чистота. В каждом деннике, на золотистой соломе, стояли породистые, холеные животные. Арабские скакуны, фризские тяжеловозы, ахалтекинцы с их неземным, металлическим блеском шерсти. Это было настоящее сокровище.

Гюнтер семенил за мной, явно не зная, что делать.

— Конечно, ваше величество. Я прикажу оседлать вам Белую Лилию. Она очень спокойная кобыла, как раз для дамской прогулки.

Я остановилась у денника, из которого на меня смотрела изящная белая кобылка с кроткими, влажными глазами. Она была прекрасна. И она была абсолютно не тем, что мне нужно.

— Нет, — сказала я. — Я не собираюсь на «дамскую прогулку». Мне нужна настоящая лошадь.

Я пошла дальше. Я проходила мимо денников, заглядывая в глаза их обитателям. Я видела в них силу, грацию, ум. Но я искала что-то другое. Я искала вызов. Я искала родственную душу — такую же неукротимую, загнанную в клетку, полную ярости и огня.

И я ее нашла.

В самом дальнем, угловом деннике, отделенном от остальных более толстыми решетками, стоял он. Вороной жеребец. Огромный, с рельефными, перекатывающимися под атласной кожей мышцами. Его грива была длинной, спутанной, как у дикого мустанга. И его глаза… они горели красными углями на фоне иссиня-черной шерсти. В них не было ни капли покорности. Только ярость. Чистая, первобытная ярость.

Когда я подошла, он забил копытом, и звук удара о каменный пол гулко разнесся по конюшне. Он оскалил зубы, прижал уши и издал низкий, угрожающий звук, от которого у конюхов за моей спиной по коже побежали мурашки.

— Кто это? — спросила я, не отрывая от него взгляда.

Гюнтер побледнел.

— Ваше величество, это… это Демон. Мы зовем его так. Его привезли в подарок королю из диких степей на юге. Но он… он неукротим. Он никому не позволяет приблизиться. Он покалечил троих лучших наездников. Даже его величество… — конюший осекся, поняв, что сболтнул лишнего.

Даже его величество. Значит, Эдвин тоже не смог его подчинить. Идеально.

— Я поеду на нем, — сказала я тихо.

Наступила такая тишина, что было слышно, как муха бьется о стекло. А потом Гюнтер рассмеялся. Нервным, лающим смехом.

— Ваше величество, это невозможно! Он убьет вас! Это не лошадь, это дьявол во плоти!

— Оседлайте его, — повторила я, и в моем голосе зазвенел лед.

— Но я не могу! Я не могу рисковать вашей жизнью! Король отрубит мне голову!

— Если ты немедленно не выполнишь мой приказ, голову тебе отрублю я, — прошипела я, поворачиваясь к нему. — Прямо здесь и сейчас. Ты главный конюший или трусливый щенок?

Мой взгляд, должно быть, был страшнее, чем взгляд Демона. Гюнтер сглотнул, отступил на шаг и, бросив на меня полный ужаса и отчаяния взгляд, махнул рукой своим помощникам.

— Вы слышали королеву.

То, что началось потом, было похоже на цирковое представление с элементами корриды. Четверо дюжих конюхов с опаской приблизились к деннику. Демон метался внутри, как ураган, лягался, пытался укусить. Они пытались накинуть на него уздечку, но он срывал ее. Крики людей, яростное ржание коня, стук копыт — все смешалось в один оглушительный гул.

Я стояла и молча наблюдала. Я видела их ошибки. Они действовали силой. Они кричали. Они боялись его, и он это чувствовал. Он отвечал на их страх своей яростью.

— Стойте! — крикнула я так, что все замерли. — Оставьте его. Уйдите все.

Они недоуменно посмотрели на меня, но подчинились. Гюнтер хотел было возразить, но я испепелила его взглядом.

Когда они отошли на безопасное расстояние, я медленно, очень медленно, подошла к деннику. Демон все еще тяжело дышал, его бока вздымались. Он смотрел на меня своими налитыми кровью глазами, готовый к новой атаке.

— Привет, красавчик, — сказала я тихо. Мой голос был спокойным, ровным. Я говорила с ним не как с животным, а как с равным. — Ну что, они тебя достали, да? Думают, раз ты в клетке, то можно делать с тобой все, что угодно?

Я говорила, а сама медленно протягивала руку к решетке. Не пытаясь его погладить. Просто показывая ему свою ладонь. Демон фыркнул, отступая вглубь денника.

— Я знаю, каково это, — продолжала я так же тихо. — Жить в золотой клетке. Когда все вокруг ждут от тебя только одного — покорности. Когда пытаются тебя сломать, подчинить. Но мы ведь с тобой не такие, правда? Мы не сломаемся.

Я не двигалась. Я просто стояла и говорила. Я рассказывала ему о ветре, о свободе, о бескрайних полях, где можно нестись во весь опор, забыв обо всем. Я говорила не словами, а эмоциями. Я делилась с ним своей тоской, своей яростью, своей жаждой свободы.

И он начал слушать. Он перестал метаться. Он наклонил голову, и его уши, до этого плотно прижатые, чуть-чуть приподнялись. Он смотрел на меня уже не с яростью, а с любопытством.

Он медленно, очень осторожно, шагнул ко мне. Он вытянул шею и ткнулся своими бархатными губами в мою протянутую ладонь. Его дыхание было горячим. Я почувствовала, как по моей руке пробежала дрожь. Но не от страха. От восторга.

— Вот так, мой хороший, — прошептала я. — Вот так.

Я медленно открыла засов денника и вошла внутрь. Гюнтер за моей спиной издал сдавленный стон. Я знала, что рискую. Один неверный шаг, один резкий звук — и он мог меня убить. Но я не боялась. Я чувствовала его. Я понимала его.

Я подошла к нему и мягко провела рукой по его мощной шее. Он вздрогнул, но не отшатнулся. Я почесала ему за ухом, там, где он не мог достать сам. Он прикрыл глаза и издал тихий, почти довольный звук.

Я взяла уздечку, которую бросили конюхи. Я не стала набрасывать ее силой. Я просто показала ее ему, дала обнюхать. А потом спокойно и аккуратно надела ее на него. Он не сопротивлялся.

Когда я вывела его из денника, на конюшне стояла гробовая тишина. Все смотрели на меня, как на чудо. Гюнтер крестился.

— Седло, — сказала я.

Мне принесли тяжелое, богато украшенное седло Эдвина. Я поморщилась.

— Нет. Слишком тяжелое. Дайте простое, для выездки. И без мундштука.

Они принесли легкое кавалерийское седло. Я сама проверила все подпруги, сама подогнала стремена. А потом, не пользуясь помощью, легко, одним движением, вскочила в седло.

В этот момент Демон снова взбунтовался. Он почувствовал на себе вес всадника и инстинкт взял свое. Он взвился на дыбы, пытаясь меня сбросить. Я крепко вцепилась коленями в его бока, вцепилась пальцами в гриву, наклоняясь к самой его шее.

— Тихо, тихо, мальчик, — шептала я ему в ухо. — Это я. Все хорошо. Мы просто погуляем.

Он опустился на все четыре ноги, но тут же понесся вперед, к распахнутым воротам конюшни. Он мчался, как ветер, пытаясь вырваться, стряхнуть меня. Он петлял, резко тормозил, снова срывался в галоп. Это была проверка. Последняя проверка.

Я не боролась с ним. Я не тянула поводья, не пыталась его остановить. Я стала его частью. Я двигалась вместе с ним, предугадывая каждое его движение. Я позволяла ему выплеснуть свою ярость, свою панику. Я просто была с ним.

Мы вылетели во двор замка, а оттуда — в поля. И там, на просторе, он, наконец, сдался. Его бешеный галоп перешел в ровную, мощную рысь. Он больше не пытался меня сбросить. Он принял меня.

И тогда я почувствовала ее. Свободу.

Чистую, пьянящую, абсолютную свободу. Ветер бил в лицо, трепал волосы. Солнце слепило глаза. Под ногами проносилась земля. Мы были единым целым. Две души, вырвавшиеся из клетки. Я рассмеялась. Громко, счастливо, как не смеялась уже целую вечность. Я забыла о том, кто я. Я забыла об Эдвине, о Лиане, о разводе. В этот момент была только я, конь и ветер.

Мы долго носились по полям. Я позволила ему набегаться вволю. Когда он, наконец, устал, и его бока покрылись пеной, я повернула его обратно к замку.

Мы возвращались шагом. Усталые, но умиротворенные.

И когда мы въезжали во двор, я увидела его.

Он стоял на балконе своих покоев. Один. Темный, неподвижный силуэт на фоне серого камня. Он не мог не слышать моего смеха, не мог не видеть моего сумасшедшего полета. Он стоял и смотрел на меня.

Я остановила Демона прямо посреди двора и подняла голову, встречая его взгляд. Расстояние было слишком большим, чтобы разглядеть выражение его лица. Но мне это и не было нужно. Я чувствовала его взгляд на себе. Тяжелый. Пристальный. И в нем не было гнева. В нем было то самое, что я видела в библиотеке. Понимание. И что-то еще. Что-то похожее на удивление. На потрясение.

Он увидел не истеричную, сумасбродную королеву. Он увидел нечто иное. Силу, которую он не мог контролировать. Свободу, которую он не мог отнять.

Мы смотрели друг на друга целую вечность. Я — сидя верхом на укрощенном дьяволе, растрепанная, грязная, но абсолютно счастливая. Он — стоя в своей золотой клетке, одинокий и неподвижный, как статуя.

Я не знала, о чем он думал в тот момент. Но я знала одно. Сегодня я не просто укротила коня. Я показала ему, что меня так просто не сломать. Я вбила первый клин в его уверенность в собственной всесильности.

И это было гораздо важнее любой финансовой аферы.