Тиран, я требую развод!

Глава 15

Темнота, в которую я провалилась после падения, была недолгой, но милосердной. Она стерла последние мгновения ужаса, грохот копыт, свист ветра, отчаянный прыжок в пустоту. Возвращение в реальность было медленным, болезненным. Первым, что я почувствовала, была не боль, а тепло. Всепроникающее, надежное тепло, которое окутывало меня, защищая от промозглой лесной сырости. И еще я слышала стук сердца. Громкий, мощный, частый, как барабанная дробь. Он отдавался у меня в ухе, вибрировал во всем теле.

Я с трудом разлепила веки. Мир был размытым, зеленым пятном. Я лежала на земле, и моя голова покоилась на чем-то твердом, но в то же время податливом. На его груди. А руки… его руки обвивали меня, прижимая к себе с такой силой, словно он боялся, что я сейчас растворюсь в воздухе. Это его сердце так отчаянно билось. Это его тепло согревало меня.

Воспоминания хлынули мутным, страшным потоком. Демон. Шип. Безумная скачка. Овраг. Его лицо, искаженное страхом. Его крик. Его рука.

Я жива.

Он спас меня.

Эти два факта никак не укладывались в моей голове, противореча друг другу, создавая когнитивный диссонанс, от которого кружилась голова. Мой враг, мой мучитель, человек, которого я ненавидела всеми фибрами души, только что рискнул своей жизнью, чтобы выдернуть меня из лап смерти.

Я подняла голову и посмотрела на него. И снова увидела то, что потрясло меня до самого основания. На его лице, в его золотых, как расплавленный металл, глазах не было ни капли привычной мне ледяной ярости или презрения. Там был страх. Уже утихающий, но все еще плещущийся в самой глубине. И облегчение. Такое огромное, такое всепоглощающее, что оно делало его лицо почти человеческим. Уязвимым.

— Я бы не простил себе, если бы с тобой что-то случилось.

Эдвин прошептал это, и слова, тихие, хриплые, были не просто звуком. Они были ключом, который провернулся в заржавевшем замке где-то глубоко внутри меня.

Я не знала, что ответить. Что можно сказать в такой ситуации? «Спасибо, что спас меня, чтобы продолжить мучить»? «Какая ирония, не находишь?» Я просто молчала, и мое молчание было тяжелым, полным недоверия и смятения.

Мы сидели так, посреди леса, я — в его объятиях, целую вечность. Время, казалось, остановилось. Но оно не стояло на месте. Где-то там, в лесу, нас уже искали. Шумная кавалькада охотников, наверняка, была в панике. И я знала, кто сейчас в центре этой паники. Лиана. Ее идеальный план рухнул. Она хотела избавиться от меня, а вместо этого создала ситуацию, в которой Эдвин проявил себя как герой, спасающий свою королеву. Я почти могла физически ощутить ее ярость и разочарование.

Вскоре послышались крики, лай собак. Нас нашли.

Появление гвардейцев и придворных было похоже на вторжение в наш хрупкий, интимный мир. Эдвин тут же изменился. Маска ледяного короля вернулась на свое место. Он осторожно, но властно отстранил меня, поднялся на ноги и начал отдавать приказы. Его голос снова звенел сталью. Мужчина был собран, решителен, он снова был тираном. Но я-то видела. Я видела то, что было до. И это знание теперь навсегда останется между нами.

Нас вернули во дворец. Меня несли на импровизированных носилках, хотя, кроме сильных ушибов и царапин, я была невредима. Эдвин принял на себя всю тяжесть падения. Я видела, как он морщится от боли, когда двигается, но никому не позволял к себе прикоснуться.

Меня уложили в постель. Придворный лекарь, маленький, суетливый человечек, осмотрел меня, прописал какие-то мази и успокоительные отвары. Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала себя так, словно тоже упала в пропасть. В пропасть своих собственных чувств.

Эдвин не пришел. Но его присутствие ощущалось во всем. Мне принесли ужин с его стола. Слуги ходили на цыпочках, выполняя любой мой каприз с удвоенным рвением. Лина, моя служанка, смотрела на меня с благоговейным ужасом, словно я воскресла из мертвых.

А потом начали приходить «подарки». Это было странно. Это было неправильно. Первым прибыл посыльный от главного аптекаря с набором редчайших целебных бальзамов и масел. В записке, написанной рукой камердинера, говорилось: «Для скорейшего восстановления здоровья Ее Величества. По личному приказу Короля».

На следующий день принесли стопку книг. Это были не любовные романы. Это были трактаты по истории, философии и, что самое странное, по военной стратегии. Записка гласила: «Чтобы занять беспокойный ум Ее Величества во время вынужденного бездействия».

Он не дарил мне цветов или драгоценностей. Он дарил мне то, что, по его мнению, было мне нужно. Лекарства для тела и пищу для ума. Это была его неуклюжая, извращенная форма заботы. И она пугала меня больше, чем его гнев. Король пытался понять меня. Он пытался найти ко мне подход. Он больше не видел во мне просто глупую куклу. Он видел противника. Равного. И это делало нашу войну еще более опасной.

Лиана тоже не заставила себя ждать. Она пришла на третий день, когда мне разрешили вставать. Она впорхнула в мои покои, как белая бабочка, с букетом лилий в руках и с выражением самого искреннего сочувствия на своем ангельском личике.

— Ваше величество! Какое счастье, что вы живы! Я так молилась за вас! — пропела она, ставя цветы в вазу.

— Вашими молитвами, леди Лиана, вашими молитвами, — ответила я, глядя на нее в упор.

Она вздрогнула, но тут же взяла себя в руки.

— Это был ужасный несчастный случай. Этот дикий конь… я же предупреждала вас, что он опасен.

— Да, вы очень прозорливы, — кивнула я. — Почти так же, как и тот, кто подбросил шип под копыта моему коню.

Ее лицо на мгновение застыло, превратившись в фарфоровую маску. Но лишь на мгновение.

— Шип? Какой шип? Ваше величество, о чем вы говорите? Вы, должно быть, ударились головой…

— Возможно, — я медленно подошла к ней. — Но моя память, к счастью, не пострадала. Я все прекрасно помню, леди Лиана. Каждое ваше движение. Каждое ваше слово.

Я смотрела ей прямо в глаза, и она не выдержала моего взгляда. Она опустила свои «невинные» глазки, и я увидела, как в них плещется страх и ненависть. Она поняла, что я знаю.

— Вам лучше отдохнуть, ваше величество, — пролепетала она, пятясь к двери. — Я зайду позже.

— Не утруждайтесь, — бросила я ей в спину.

Когда она ушла, я поняла, что больше не могу ждать. Я не могу сидеть в этой комнате, принимая его странные подарки и отбиваясь от атак его любовницы. Я должна была действовать.

Эта новая динамика, эта пугающая «забота» с его стороны была для меня опаснее открытой вражды. Она размывала границы. Она заставляла меня сомневаться. Она заставляла ту маленькую, глупую часть меня, которая почувствовала себя в безопасности в его объятиях, надеяться. А надежда была ядом. Она могла убить мою решимость, мою волю к свободе.

Я должна была это прекратить. Раз и навсегда.

Я оделась. Выбрав самое простое, самое строгое платье из тех, что у меня были. Я не стала делать прическу, просто зачесала волосы назад. Не нанесла на лицо ни капли косметики. Я хотела выглядеть не как королева, а как женщина, пришедшая говорить по делу.

Я пошла к нему. В его святая святых. В его рабочий кабинет.

Гвардейцы у дверей попытались меня остановить, но я испепелила их таким взглядом, что они расступились. Я не стучала. Я просто открыла дверь и вошла.

Эдвин был там. Он сидел за своим огромным столом, заваленным бумагами. Он поднял голову, и я увидела удивление на его лице. Он не ожидал меня увидеть.

— Кирия? — он встал. — Что ты здесь делаешь? Тебе положен постельный режим.

— Мой режим — это мое личное дело, — ответила я, подходя к его столу. Я чувствовала себя удивительно спокойной. Ярость, кипевшая во мне, перегорела, оставив после себя холодную, как лед, решимость.

Я остановилась перед ним, по другую сторону стола. Мы смотрели друг на друга.

— Я пришла поговорить, Эдвин.

Мужчина молча кивнул, предлагая мне сесть в кресло для посетителей. Я проигнорировала его жест. Я осталась стоять. Я не хотела чувствовать себя просительницей.

— Я хочу развод, — сказала я. Просто. Четко. Без эмоций.

Эдвин замер. Его лицо стало непроницаемым. Он медленно сел обратно в свое кресло, не сводя с меня глаз.

— Мы уже проходили это, — сказал он наконец.

— Нет, — покачала я головой. — Раньше я кричала, требовала, устраивала истерики. Я играла роль, которую ты мне навязал. Сейчас я не играю. Я говорю с тобой как… как человек. Эта жизнь, этот брак — это фарс. Это пытка. Для нас обоих.

— Ты считаешь, что я страдаю? — в его голосе прозвучала насмешка.

— Я не знаю, что ты чувствуешь. И, честно говоря, мне все равно, — солгала я. — Я знаю, что страдаю я. И я больше так не могу. Я не хочу быть твоей игрушкой, которую ты то бьешь, то одариваешь странными подарками. Я не хочу быть мишенью для твоей любовницы. Я не хочу жить в постоянном страхе и ненависти. Я хочу уйти.

Я говорила спокойно, но каждое слово было наполнено всей той болью и отчаянием, что скопились во мне.

— Ты спас мне жизнь, Эдвин. И я… я благодарна тебе за это. Если в тебе есть хоть капля того человека, которого я видела там, в лесу, отпусти меня. Это будет самый благородный поступок в твоей жизни. Дай мне развод. Дай мне немного денег, чтобы я могла уехать и начать все сначала. Я исчезну. Ты больше никогда обо мне не услышишь. Ты сможешь жениться на своей святой Лиане, и все будут счастливы.

Я закончила и замолчала, ожидая его ответа. Я была готова ко всему. К гневу, к крику, к отказу.

Но я не была готова к тому, что он сделает.

Мужчина молча смотрел на меня несколько долгих, бесконечных секунд. А потом он рассмеялся.

Это был не тот безрадостный, холодный смех, который я слышала раньше. Это был громкий, искренний, почти веселый смех. Он смеялся так, будто я рассказала ему самую уморительную шутку в мире. Он откинулся на спинку кресла, и его плечи сотрясались от смеха.

Я стояла, как громом пораженная, и смотрела на него, не понимая, что происходит.

Наконец, он отсмеялся. Вытер слезинку, выступившую в уголке глаза, и посмотрел на меня. В его золотых глазах плясали веселые, дьявольские искорки.

— О, Кирия… — сказал он, все еще улыбаясь. — Ты никогда не перестанешь меня удивлять. Благородный поступок? Счастье для всех? Ты действительно думаешь, что я способен на такое?

Мужчина встал и медленно обошел стол, приближаясь ко мне. Я инстинктивно отступила на шаг.

— Ты все поняла неправильно, моя дорогая, — сказал он, останавливаясь прямо передо мной. Эдвин был так близко, что я снова чувствовала тепло его тела. — То, что я спас тебя, не значит, что я стал другим. Это значит лишь то, что я не позволю никому, кроме меня, решать, когда и как ты умрешь.

Его улыбка исчезла. Лицо снова стало жестким, хищным.

— Ты думаешь, я отпущу тебя после того, как только что чуть не потерял? После того, как понял, насколько забавной, насколько… интересной ты можешь быть? Нет, моя королева. Никогда.

Он наклонился ко мне, и его шепот был похож на шипение змеи.

— Развод? Забудь это слово. Ты принадлежишь мне. Ты была моей, когда я тебя презирал. И ты тем более останешься моей теперь, когда ты меня забавляешь. Ты — моя самая интересная игрушка, Кирия. Мое личное проклятие. Моя одержимость.

Он протянул руку и коснулся моего подбородка, заставляя поднять голову и посмотреть ему в глаза.

— Ты хотела войны? Ты ее получила. Но не за развод. А за право обладать тобой. И я тебе докажу, что в этой войне победитель может быть только один.

Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах горело торжество.

— Ты моя. И с этого дня я тебе это докажу.