Тиран, я требую развод!

Глава 35

Ночь, проведенная в библиотеке, не принесла сна. Она принесла опустошение, а следом за ним — странную, звенящую тишину, которая поселилась не только в коридорах дворца, но и в моей собственной душе. Стена, которую я так долго и тщательно выстраивала между собой и ним, стена из ненависти, сарказма и презрения, рухнула. Она обвалилась в одночасье, погребая под своими обломками все мои планы, всю мою праведную ярость, всю мою простую и понятную картину мира. Я осталась стоять посреди руин, нагая и беззащитная перед лицом новой, пугающей правды.

Он был не просто тираном. Он был узником. Узником своего тела, своего проклятия, своей короны. И это знание, это сочувствие, которое яростным потоком хлынуло в брешь, пробитую в моей броне, было опаснее любой ненависти. Ненависть мобилизует. Жалость парализует.

Я вернулась в свои покои, когда небо на востоке только начало окрашиваться в серый, предрассветный цвет. Двигалась как автомат, как сомнамбула. Лина, встретившая меня у дверей, испуганно ахнула, увидев мое лицо, но я не обратила на нее внимания. Я прошла мимо, заперлась в спальне и рухнула на кровать, глядя в потолок.

Я держала в руках его судьбу. Древний свиток с драконьими рунами, который я оставила ему, был одновременно и ключом, и приговором. Он мог спасти его. А мог окончательно свести с ума. А я… я добровольно впряглась в эту упряжку, став соучастницей его отчаянной борьбы. Зачем? Во имя чего? Ответ, который я дала ему там, в библиотеке — «потому что никто не заслуживает умирать в одиночестве» — был правдой. Но был ли он всей правдой? Я боялась заглядывать вглубь себя, боялась найти там что-то еще. Что-то теплое, иррациональное и совершенно неуместное.

Весь следующий день я провела как в тумане. Я ждала. Ждала его реакции. Придет ли он? Устроит скандал? Обвинит меня в том, что я расковыряла его самую страшную рану? Но он не приходил. Дворец жил своей жизнью, но его эпицентр, его темное, яростное солнце, казалось, замерло.

К вечеру я не выдержала. Я сама пошла к нему. Не в его спальню, нет. Я пошла в библиотеку. Я была почти уверена, что найду его там.

И я не ошиблась.

Эдвин сидел за тем же огромным дубовым столом, где я провела столько часов. Перед ним лежал развернутый свиток. Он был так поглощен его изучением, что даже не услышал, как я вошла. Комната была освещена десятками свечей, которые он, очевидно, приказал принести. Их пламя отбрасывало на его лицо дрожащие, нервные тени. Он был без своего вечного черного камзола, в простой белой рубашке, рукава которой были закатаны до локтей. Его темные волосы были в беспорядке, он то и дело запускал в них пальцы. Он выглядел… как ученый. Как алхимик, пытающийся разгадать секрет философского камня. В нем не было ничего от короля-тирана. Только отчаянная, напряженная сосредоточенность.

Я тихо подошла и встала за его спиной, глядя на свиток через его плечо. Руны были сложными, витиеватыми, похожими не на буквы, а на застывшее пламя. Они были прекрасны и абсолютно непонятны.

— Ничего, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос был хриплым от долгого молчания. — Это просто бессмысленный узор. Насмешка.

— Нет, — ответила я тихо. — Игнис не стал бы лгать. Ответ здесь. Ты просто должен найти способ его прочесть.

Он резко обернулся. В его глазах, лишенных привычной ледяной брони, плескалась усталость и отчаяние.

— Найти способ? — он горько усмехнулся. — Я смотрю на эти знаки уже двенадцать часов подряд. Я пробовал все. Я пытался сопоставить их с древними алфавитами. Я пытался найти в них закономерность. Ничего. Это просто рисунки.

— Может, их нужно не читать, — предположила я. — Может, их нужно… чувствовать?

Он удивленно посмотрел на меня.

— Игнис сказал, что только тот, в ком течет кровь обоих родов, сможет их понять. Кровь. Может, дело в этом? Попробуй прикоснуться.

Это была интуитивная догадка, вспышка озарения. Он с сомнением посмотрел на свиток, потом на свою руку. Медленно, с явной неохотой, он протянул руку и коснулся пальцами древнего пергамента.

И в этот момент произошло нечто странное. Руны, до этого бывшие просто черными чернильными знаками, на мгновение вспыхнули тусклым, золотистым светом. Так слабо, что можно было подумать, что это просто игра теней от свечей.

Но мы оба это видели.

Эдвин отдернул руку, как от огня. Он смотрел на свиток с суеверным ужасом.

— Что… что это было?

— Это ответ, — прошептала я, и мое сердце заколотилось от волнения. — Он реагирует на тебя. На твою кровь. Попробуй еще раз. Но не просто коснись. Сосредоточься. Попытайся… поговорить с ним. Как я говорила с Демоном. Не словами. Мыслями.

Эдвин посмотрел на меня, и в его взгляде была борьба. Скептицизм боролся с отчаянной надеждой. Но он был загнан в угол. Поэтому был готов попробовать все.

Он снова положил руку на свиток. Закрыл глаза. Его лицо стало напряженным. Я видела, как ходят желваки на его скулах. Я почти физически ощущала ту колоссальную внутреннюю работу, которая происходила в нем.

Прошла минута. Другая. Ничего.

— Я не могу, — выдохнул он, открывая глаза. В них было разочарование. — Я ничего не чувствую.

— Ты слишком напряжен, — сказала я. — Ты пытаешься приказать ему. А нужно попросить. Ты пытаешься проломить стену, а нужно найти дверь.

Я обошла стол и села рядом с ним. Так близко, что наши плечи почти соприкасались. Я сама не знала, зачем я это делаю. Это был инстинкт.

— Давай попробуем вместе, — сказала я.

Я положила свою руку поверх его. Его ладонь была горячей, напряженной. Он вздрогнул от моего прикосновения, но не отстранился.

— Закрой глаза, — прошептала я. — Не думай ни о чем. Не думай о проклятии, о боли, о короне. Просто дыши. Почувствуй пергамент под своей рукой. Он старый. Он помнит. Почувствуй тепло моей руки. Я здесь. Я с тобой. Ты не один.

Я говорила тихо, почти убаюкивающе. Я не знала, откуда во мне взялись эти слова. Они шли из самого сердца. Я делилась с ним своим спокойствием, своей верой.

И он начал расслабляться. Я почувствовала, как напряжение уходит из его плеч, из его руки. Он дышал ровно, глубоко.

— А теперь… посмотри, — шептала я. — Не глазами. Внутренним взором. Посмотри на эти знаки. Они не враги. Они — ключ. Они — часть тебя. Позволь им говорить с тобой.

Мы сидели так, в полной тишине, рука в руке, и смотрели вглубь себя, вглубь древней магии. И в какой-то момент я почувствовала это. Легкую вибрацию, идущую от свитка. И руны… они снова вспыхнули. Но теперь ярче. Увереннее. Золотой свет залил пергамент, и он, казалось, стал живым.

Эдвин резко выдохнул.

— Я… я вижу, — прошептал он, не открывая глаз. — Слова. Они появляются в моей голове.

Он начал говорить. Он читал. Он переводил древние, мертвые руны на наш язык. Его голос был тихим, монотонным, словно он был в трансе.

Это был не просто договор. Это была поэма. Сага о союзе двух великих родов. О силе, которая должна была созидать, а не разрушать. О равновесии.

И там, в самом конце, было то, что мы искали. Противоядие.

Оно было не простым. Это не была одна трава или одно заклинание. Это был ритуал. Сложный, многоступенчатый ритуал, который должен был восстановить нарушенное равновесие. Он требовал нескольких компонентов. Редких, почти мифических.

«Слеза лунного камня, рожденная в сердце горы».

«Дыхание феникса, пойманное в миг возрождения».

«Кровь того, кто добровольно примет на себя часть тьмы».

Когда он произнес последнюю фразу, он замолчал. Золотое свечение рун погасло. Он открыл глаза и посмотрел на меня. Его взгляд был тяжелым, полным нового, еще более страшного понимания.

— Кровь того, кто добровольно примет на себя часть тьмы, — повторил он глухо. — Ты понимаешь, что это значит?

Я понимала. Ритуал требовал жертвы. Кто-то должен был добровольно разделить с ним его проклятие. Не полностью. Лишь малую часть. Но этого было достаточно, чтобы нарушить целостность проклятия, ослабить его, а затем, с помощью других компонентов, изгнать его навсегда.

Это был почти верный смертный приговор. Или, что еще хуже, приговор к вечным мукам.

— Никто на это не пойдет, — сказал он. В его голосе звучала безысходность. Мы нашли лекарство, но оно было недоступно.

Мы сидели в тишине. Свечи, отбрасывали на стены длинные, пляшущие тени. Надежда, только что вспыхнувшая так ярко, снова начала угасать.

Эдвин был измотан. Он не спал почти двое суток. Его лицо было серым от усталости. Он уронил голову на руки, и его плечи поникли. В этот момент он не был ни королем, ни тираном. Он был просто отчаявшимся, смертельно уставшим человеком.

И я не выдержала.

Я встала, подошла к нему сзади и положила руки ему на плечи. Он вздрогнул, но не отстранился. Я начала осторожно массировать его напряженные, окаменевшие мышцы. Я не думала о том, что я делаю. Мои руки двигались сами. Это был жест чистого, инстинктивного сострадания.

Он не двигался. Просто сидел, позволив мне это делать. Я чувствовала, как под моими пальцами медленно уходит напряжение. Он откинулся на спинку кресла и запрокинул голову, издав тихий, усталый стон.

Я обошла кресло и встала перед ним. Он смотрел на меня снизу вверх, и его взгляд был таким беззащитным, таким потерянным, что у меня защемило сердце.

— Мы найдем выход, — сказала я. Мой голос был твердым. — Мы найдем все компоненты. И мы найдем того, кто…

Я не договорила. Потому что он протянул руку, взял мою ладонь и притянул меня к себе. Не грубо. Не властно. А с какой-то отчаянной, почти молящей нежностью.

Я опустилась на колени перед его креслом, и наши лица оказались на одном уровне. Мы смотрели друг на друга, и в этой тишине, в этом полумраке, полном теней и тайн, рухнула последняя преграда.

Он медленно, очень медленно, наклонился ко мне. Я видела, как дрожат его ресницы. Я видела в его глазах не желание, а вопрос. Просьбу. Он давал мне выбор. Я могла отстраниться. Я могла уйти.

Но я не отстранилась.

Я сама подалась ему навстречу.

И он поцеловал меня.

Это не было похоже ни на что, что я когда-либо испытывала. Это не был грубый, наказывающий поцелуй, как в ту ночь в палатке. И это не был поцелуй страсти.

Это был поцелуй отчаяния. Поцелуй благодарности. Поцелуй двух одиноких душ, нашедших друг друга посреди руин своих миров. Его губы были мягкими, неуверенными, почти робкими. Он не требовал. Он просил. Он не брал. Он отдавался. Он целовал меня так, словно я была единственным источником света в его беспросветной тьме.

И я ответила.

Я ответила на его нежность своей. Я ответила на его отчаяние своей надеждой. Я вложила в этот поцелуй всю ту жалость, все то сочувствие, все то новое, пугающее, теплое чувство, которое родилось во мне.

Это длилось всего мгновение. Или целую вечность. Когда мы отстранились друг от друга, мы оба тяжело дышали. Он не отпускал моей руки. Он смотрел на меня так, словно видел меня впервые.

— Кирия… — прошептал он, и в его голосе было столько эмоций, что, казалось, он сейчас задохнется.

Я ничего не ответила. Просто смотрела на него, и по моим щекам текли слезы.

Я не знала, что будет дальше. Не знала, найдем ли мы лекарство. Ее знала, простит ли он меня когда-нибудь за то, что я знаю его тайну.

Но я знала одно. В эту ночь, в старой, пыльной библиотеке, посреди древних книг и оплывших свечей, что-то изменилось. Необратимо.

Тиран поцеловал свою жертву. И жертва ответила ему.