Тиран, я требую развод!

Глава 41

Я не помню, как мы вышли из темницы. Память об этом пути — это не последовательность шагов, а калейдоскоп ощущений, врезавшихся в сознание с силой раскаленного клейма. Тепло его руки, крепко, почти до боли, сжимавшей мою. Контраст между его живой, горячей ладонью и ледяным холодом моих пальцев. Грубый камень стен, мимо которых мы шли, все еще пахнущий сыростью и безысходностью. И свет. О, этот свет. После четырех дней почти полной темноты, свет факелов в коридоре был подобен удару. Он резал глаза, заставляя их слезиться, и каждая слезинка была похожа на крошечный осколок стекла.

Он вел меня. Не тащил, как раньше, а именно вел. Уверенно, властно, но в его хватке была не только сила, но и… защита. Он шел чуть впереди, своим огромным телом заслоняя меня от взглядов, которые впивались в нас со всех сторон. Тюремщики, гвардейцы… они расступались перед нами, как вода перед носом корабля, их лица были масками изумления и страха. Они видели своего короля, вернувшегося из мертвых. И они видели, как он за руку выводит из самой глубокой и страшной темницы свою королеву-изменницу. Этот образ должен был взорвать их мозг.

Мы поднимались все выше и выше, из сырого чрева замка наверх, в мир живых. И с каждым шагом воздух становился чище, теплее. Когда мы, наконец, вышли в главный коридор дворца, я задохнулась. Здесь было тепло. Горели сотни свечей в канделябрах. На стенах висели гобелены. Под ногами лежал мягкий ковер. Это был другой мир. Мир, из которого меня вырвали всего несколько дней назад, но который теперь казался недостижимой, почти забытой роскошью.

Новость о моем освобождении разнеслась по дворцу быстрее огня. Двери комнат открывались, в коридор высовывались любопытные головы. Придворные, слуги… они смотрели на нас, и на их лицах был написан шок. Я видела, как они перешептываются, как их взгляды мечутся от моего изможденного, грязного вида к лицу короля, суровому и непроницаемому.

Я шла, высоко подняв голову. Я не позволяла себе хромать, хотя ноги подкашивались от слабости. Не позволяла себе плакать, хотя слезы стояли в горле. Я была не просто освобожденной пленницей. Я была королевой, возвращающейся на свой трон. И я хотела, чтобы они все это видели.

Король привел меня к дверям моих покоев. Тех самых, откуда меня выволокли, как преступницу. У дверей, как два каменных изваяния, стояли Торн и Гарет. Мои бывшие тюремщики, мои тайные союзники. Увидев нас, они оба, как по команде, опустились на одно колено и склонили головы. Это был не просто знак уважения. Это была клятва верности.

Эдвин остановился. Он посмотрел на меня, и в его глазах, в свете свечей, я впервые увидела нечто, похожее на растерянность. Он довел меня до порога. А что дальше? Стена молчания, которую мы оба так долго выстраивали, все еще стояла между нами, пусть и давшая трещину.

— Тебе нужен отдых, — сказал он наконец, и его голос прозвучал глухо и немного неловко. — И лекарь.

Мужчина отпустил мою руку. И в тот момент, когда его тепло исчезло, я почувствовала, как холод темницы снова возвращается. Я испугалась. Испугалась остаться одна.

— Не уходи, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Это был шепот. Жалкий, молящий шепот.

Он замер. Посмотрел на меня, и в его взгляде промелькнуло удивление, смешанное с чем-то еще. С чем-то теплым.

— Я не уйду, — ответил он так же тихо. — Я буду за дверью. Никто больше тебя не тронет.

Он кивнул моим охранникам, развернулся и вышел. А я осталась стоять на пороге своего мира, чувствуя себя абсолютно потерянной.

Дверь открылась, и из нее, всхлипывая, выбежала Лина. Она бросилась к моим ногам, обнимая мои колени, и ее слезы падали на мои грязные сапоги.

— Ваше величество! Живая! Вы живы!

Я опустилась на колени и обняла ее. Мою единственную, верную подругу. И в этот момент плотина, которую я так долго сдерживала, прорвалась. Я зарыдала. Беззвучно, отчаянно, сотрясаясь всем телом. Я плакала от боли, от унижения, от страха, от облегчения, от счастья. Я плакала за все те дни, что провела в аду.

Лина плакала вместе со мной. А потом она, моя маленькая, храбрая служанка, взяла меня за руку и повела в комнату.

Возвращение было сюрреалистичным. Мои покои. Моя кровать с шелковыми простынями. Мое зеркало. Мои платья. Все было на своих местах, словно я никуда и не уходила. Словно не было этой темной, вонючей дыры, в которой я провела вечность.

Лина помогла мне раздеться. Она ахнула, увидев синяки на моих плечах, на руках. Служанка принесла горячую воду, травы. Она омывала меня, как маленького ребенка, и ее прикосновения были нежными и осторожными. Девушка смывала с меня не только грязь темницы. Она смывала с меня унижение.

Когда я, наконец, чистая, закутанная в теплый халат, сидела в кресле у камина, который Лина тут же разожгла, она принесла мне бульон. Тот самый, который мне передавали в темницу.

— Это… от него? — спросила я.

Лина кивнула.

— Он приказал поварам готовить его для вас каждый день. Он сам проверял.

Я держала в руках горячую чашку, и ее тепло проникало в мои озябшие пальцы. Он заботился обо мне. Даже когда я была его врагом. Даже когда он думал, что я его предала… Нет. Он не думал об этом. «Я верю».

Я выпила бульон. Он вернул мне силы. Но он не мог унять дрожь, которая все еще билась внутри.

Я отпустила Лину, сказав, что хочу побыть одна. Но я не хотела быть одна. Я боялась тишины. Боялась, что в этой тишине ко мне вернутся призраки темницы.

Я подошла к двери, которая вела в коридор. Приоткрыла ее. Эдвин был там. Он не сидел. Стоял, прислонившись плечом к стене напротив моей двери. Неподвижный, темный силуэт. Он не ушел. Он держал свое слово. Охранял мой покой.

Я смотрела на него через щелку, и мое сердце сжималось от сложного, мучительного коктейля чувств.

Я тихо прикрыла дверь и вернулась к камину. Я знала, что должна что-то сделать. Этот барьер между нами, эта неловкость, это молчание — они были невыносимы.

Я снова открыла дверь. На этот раз полностью.

— Войди, — сказала я.

Мужчина поднял голову. Посмотрел на меня, и в его глазах было сомнение.

— Я не хочу спать, — сказала я. — И я не хочу быть одна. Пожалуйста.

Он медленно, почти неуверенно, отошел от стены и вошел в мою комнату. Мою гостиную. Остановился посреди комнаты, словно не зная, что делать дальше.

— Садись, — я указала на кресло напротив своего.

Он сел. Мы сидели по обе стороны от камина, и между нами плясали языки пламени.

— Спасибо, — сказала я. Это слово далось мне с трудом.

— Не за что, — ответил он.

— Нет. Правда, спасибо. За все. За то, что поверил. За то, что вернулся. За то, что… спас.

Он ничего не ответил. Просто смотрел на огонь.

— Как ты узнал? — спросила я. — Что это ложь.

— Я не знал, — сказал он, и его голос был глухим. — Я просто… чувствовал. Когда я прочел эти письма, которые они мне подсунули… это была не ты. Твой почерк. Твои слова. Но это была не ты. Ты бы никогда не написала «мой дорогой принц». Ты бы написала «эй ты, самовлюбленный павлин».

Я невольно улыбнулась. Он знал меня. Он знал меня лучше, чем я думала.

— А Харрингтон? — спросила я.

— Он сломался. Они пытали его, — сказал он коротко. — А потом предложили сделку. Его жизнь в обмен на твою.

— Жалкий трус.

— Он просто человек, — сказал Эдвин. — У него есть семья. Дети. Страх — сильное оружие, Кирия.

Мы снова замолчали. Тишина больше не была гнетущей. Она была… задумчивой.

— Что с ними будет? — спросила я. — С Лианой. С остальными.

— Суд, — ответил он. — Публичный суд. Они ответят за все.

— А Тарния?

— Я отправил им ультиматум. Голову их посланника и пленных офицеров в обмен на мирный договор. И репарации. Огромные репарации. Они не посмеют отказаться. Не сейчас, когда их заговор раскрыт, а их армия разбита. Войны не будет.

Он говорил как король. Уверенно, жестко. Но я видела, как он устал. На его лице пролегли новые, резкие морщины. Эта победа далась ему дорого.

Он посмотрел на меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, по шее, остановился где-то в районе ключиц.

— Тебе больно? — спросил он тихо.

Я инстинктивно коснулась плеча, где под халатом был самый большой синяк.

— Пройдет.

Элвин встал. Подошел ко мне. Я напряглась. Он опустился на одно колено передо мной, так же, как в ту ночь в библиотеке. Взял аптечку, которую оставил лекарь, достал оттуда баночку с мазью.

— Позволь, — сказал он.

Я не ответила. Просто смотрела в его золотые глаза, в которых больше не было тьмы. Только бесконечная, мучительная нежность.

Я медленно, с трудом, развязала пояс своего халата и позволила ему соскользнуть с плеч. Я сидела перед ним в одной тонкой ночной рубашке. Он осторожно, почти благоговейно, коснулся моего плеча. Его пальцы были холодными, а мазь — приятно согревающей. Мужчина начал втирать ее в мою кожу. Легкими, круговыми движениями.

Его прикосновения не были прикосновениями собственника. Это были прикосновения целителя. Он не просто лечил мои синяки. Он пытался излечить ту боль, которую сам же мне и причинил.

Я сидела, закрыв глаза, и отдавалась этим прикосновениям.

Я не знала, что ждет нас впереди. Не знала, сможем ли мы когда-нибудь простить друг друга. Смогу ли я когда-нибудь забыть его жестокость. Сможет ли он когда-нибудь простить мне мою силу.

Но я знала одно. В эту ночь, в тишине моих покоев, под его нежными, исцеляющими прикосновениями, я поняла, что больше не хочу развода.

Я хотела чего-то другого. Чего-то гораздо более сложного. И гораздо более страшного.

Я хотела его.