Сердце зимнего духа

Глава 36

Апрель пришёл тихо, как вздох облегчения после долгой ночи. Сначала он был незаметен: просто лёгкая оттепель в воздухе, когда солнце стало подниматься выше, а дни удлинились на час-другой. Но постепенно природа начала оживать, пробуждаться от глубокого зимнего сна, словно гигантское существо, что ворочалось под снежным покрывалом. Снег, ещё недавно крепкий и искрящийся, стал рыхлым, серым по краям — таял днём, превращаясь в капели, что звенели с крыш, как серебряные колокольчики, и замерзал ночью тонкой коркой. Ручьи, спавшие подо льдом, запели — сначала тихо, под землёй, потом громче, прорываясь на поверхность, петляя между деревьями и неся с собой мутную талую воду. Озеро, широкое и замерзшее, начало потрескивать: лёд истончался, трескался по краям, и первые полыньи открылись, отражая синее небо.

Лес пробуждался постепенно, как из забытья: сосны и ели стряхивали с ветвей последние снежные шапки, обнажая зелёную хвою; берёзы стояли голыми, но в их стволах уже тек сок, готовый к первым почкам. Под снегом, в тёплых норах, шевелились звери: медведи ворочались в берлогах, чуя тепло; зайцы меняли шубки с белых на серые; птицы возвращались с юга — сначала дрозды, а потом кукушки и мухоловки, наполняя воздух трелями. Первые цветы — подснежники — пробились на опушках: белые, хрупкие, как осколки льда, но полные жизни, они кланялись ветру, символизируя победу над холодом. Земля вздохнула: трава, спрятанная под снегом, начала зеленеть в проталинах, мох набухал влагой, а воздух наполнился ароматом — свежим, сырым, полным обещания роста.

В деревне Озерной все оживились и радовались, как дети, вышедшие из тёмной комнаты на свет. Люди выходили из изб чаще: мужчины чинили сани и плуги, готовясь к посеву, рубили лёд на озере для последнего улова; женщины стирали бельё в талой воде, развешивали на верёвках, что хлопали на ветру, и пекли свежий хлеб с ароматом, разносящимся по всей деревне. Дети бегали по улицам, визжа от восторга, плескаясь в лужах и лепя последние снежки из тающего снега. Марфа, соседка Анфисы, собирала всех на чай: "Весна пришла! Жизнь оживает!" — и все кивали, улыбаясь, обсуждая, как скоро зазеленеют поля, как расцветут сады. Староста Иван даже устроил маленький праздник у колодца: самовар пыхтел, песни пелись под гармошку, и деревня казалась проснувшейся после долгого сна — полная надежды, энергии, радости от того, что холод отступает.

Но только не Анфиса. Она ходила по дому и двору, занималась делами — кормила кур, чистила снег, варила еду, — но радость деревни не касалась её сердца. Она то и дело останавливалась у окна или на крыльце, глядя в сторону леса: глаза её искали что-то в далёких елях, в опушке, где снег уже таял пятнами. "Где ты теперь? — думала она, грусть сжимая горло. — Ты ушёл... А весна пришла благодаря тебе. Благодаря нам". Тихий стал воспоминанием — самым дорогим, но болезненным: она помнила его тепло, фырканье, взгляд, полный понимания. "Я отпустила тебя, — шептала она себе. — Ради весны. Но как пусто без тебя..." Деревня радовалась, а она улыбалась соседям через силу, кивала на приветствия, но внутри была тоска — как лёд, что не тает в тени.

Весна пришла — апрель расцветал, природа пробуждалась, но для девушки это было горько-сладким напоминанием о жертве. Лес звал её взглядом, и она знала: где-то там Тихий, теперь свободный, смотрит на неё в ответ. Жизнь продолжалась, но с новой пустотой в сердце.