Сердце зимнего духа

Глава 30

Когда уже было совсем поздно — луна висела высоко в небе, как серебряный шар, а буря утихла, оставив после себя тишину и свежий снег, искрящийся в лунном свете, — Анфиса наконец поднялась из сарая. Она сидела с Тихим допоздна: гладила его по шее, рассказывала о детстве, слушала его голос в голове — тихий, как шелест снега. Но усталость взяла своё: глаза слипались, тело слегка ныло после вчерашнего пути. "Спокойной ночи, мой Тихий, — прошептала она, поцеловав его в морду. — Завтра... завтра всё решится". Она вышла в холод ночи, закрыла дверь сарая на засов и вернулась в домик. Растопила печь на ночь, умылась, переоделась в ночную рубаху и легла в постель, укрывшись тяжёлым одеялом. Сон пришёл быстро — глубокий, без снов, — и домик погрузился в тишину.

Тихий ждал, пока её шаги затихнут, пока свет в окошке погаснет. Только тогда он шевельнулся: фыркнул тихо, толкнул дверь мордой — засов, поддатливый для духа, отворился сам. Он вышел во двор, копыта бесшумно ступали по снегу. Ночь была ясной: звёзды усыпали небо, как россыпь льдинок, ветер стих, и мороз стоял крепкий, бодрящий. Тихий поднял голову, рога его вспыхнули серебряным сиянием — и форма оленя начала таять. Шерсть растаяла, как иней на солнце, рога превратились в корону из хрусталя, тело вытянулось, и на снегу стоял он — истинный зимний дух. Мужчина на вид проживший не так уж и много лет, но с глазами, полными веков: высокий, стройный, с длинными белыми волосами, струящимися как снежный водопад до пояса. Кожа — бледная, почти прозрачная, с холодным синим оттенком, словно лёд под луной. Мантия из переплетённых ветвей и инея колыхалась на ветру, а на голове сияла тонкая корона. Он был прекрасен и грозен — воплощение зимы, древний страж равновесия, живущий не одну сотню лет.

Дух вдохнул ночной воздух — морозный, чистый, с ароматом хвои и замёрзшей земли. "Время проверить равновесие", — подумал он, и шагнул вперёд. Он отправился в глубь леса — к священному месту, древнему кругу камней у истока ручья, скрытому в сердце тайги. Это было его святилище, где сезоны сходились, где он мог почувствовать пульс природы, ослабленный ядом. Путь был недолгим для духа: он шёл легко, не проваливаясь в снег, ступая по нему, как по облаку, мантия его оставляла лёгкий иней на ветках.

В лесу, под луной, он творил свою работу — как зимний дух, хранитель холода и покоя. Подходил к деревьям — касался стволов ладонью, и иней покрывал кору тонким слоем, укрепляя их на последние дни зимы, чтобы они выдержали морозы и не сломались. "Спите крепко, — шептал он соснам и елям. — Весна близко, но пока — отдыхайте". Он вызывал лёгкий снегопад — взмахивал рукой, и хлопья падали с неба, укрывая землю белым покрывалом, питая почву влагой для будущего таяния. Животные чувствовали его: волки в стае затихали, склоняя головы в уважении; медведь в берлоге ворочался во сне, чувствуя приближение пробуждения; птицы на ветках переставали щебетать, признавая хозяина. Дух общался с ними без слов — касался морды лося, проходящего мимо, и тот фыркал, получая силу пережить голод; гладил перья совы, слетевшей с дерева, и она уносила его послание ветру.

У священного круга — кольца из замшелых камней, скрытых под снегом, — он остановился. Сел в центр, скрестив ноги, и закрыл глаза. Здесь он чувствовал весь лес: пульс ручьёв подо льдом, дыхание земли в спячке, эхо яда в своей силе. Он черпал энергию — впитывал лунный свет, морозный воздух, тишину ночи — чтобы ослабить яд, подготовиться к последнему шагу. Часы текли — ночь углублялась, но для духа время было иным, как вечный цикл сезонов.

К утру, когда небо на востоке начало сереть, а первые лучи солнца пробились сквозь деревья, он встал. Буря утихла, лес затих в ожидании. Дух вернулся к домику Анфисы — шагнул в сарай, мантия растаяла, форма изменилась, и снова стал оленем: рыжим, с ветвистыми рогами, лежащим на соломе, как ни в чём не бывало. Он ждал её пробуждения — последнего дня перед третьим испытанием.