Сердце зимнего духа

Глава 3

Анфиса часто сидела у окна в долгие зимние вечера, когда печь тихо потрескивала, а за стеклом кружились снежинки, и позволяла себе возвращаться туда — в своё детство. Оно было коротким, как полярный день, но ярким, словно северное сияние, которое иногда мелькало над лесом в самые морозные ночи.

Ей было пять или шесть, когда отец впервые взял её в лес на санках. Он запряг старую кобылу Ладу, и они поехали по узкой тропе, где снег был таким глубоким, что сани проваливались по самые борта. Отец смеялся басом, который эхом отдавался между стволами сосен, и называл её «маленькой снежной царевной». По дороге он показывал следы: вот заячий — мелкие точки с длинными прыжками, вот лисий — аккуратная цепочка, будто кто-то нитку бус рассыпал. А когда они добрались до опушки, он поставил её на снег и сказал: «Слушай лес». И Анфиса слушала — как скрипят деревья, как где-то далеко стучит дятел, как ветер шепчет в верхушках елей. В тот день она впервые почувствовала, что лес живой и разговаривает с теми, кто умеет молчать.

Мать была другой — тихой, тёплой, как печь в избе. По вечерам она садила девочку к себе на колени, закутывала в большой платок и рассказывала сказки. Не те, что в книгах, а свои, деревенские: про русалку, которая зимой спит подо льдом озера и видит сны о лете; про лешего, который охраняет заблудившихся детей и выводит их к огням деревни; про бабу Ягу, которая на самом деле просто старая травница и лечит зверей. Анфиса засыпала под эти истории, чувствуя запах сушёных трав, которые мать развешивала под потолком, и тепло её рук, пахнущих молоком и хлебом.

Летом они всей семьёй ходили на озеро. Мать учила её плести венки из ромашек и кувшинок, а отец учил плавать — держал за руки, пока она била ножками по воде, визжа от восторга и страха одновременно. Но самые яркие воспоминания были именно зимние. Когда выпадал первый снег, отец вырезал для неё из дерева коньки — грубые, но верные. Они с матерью выводили её на озеро, держали за руки, и Анфиса скользила по льду, оставляя первые неуверенные борозды. В тот год лед был особенно чистым, как стекло, и под ним виднелись пузыри воздуха и тёмные водоросли — словно другой мир, замерший в ожидании весны.

Была и страшная зима, когда Анфисе было восемь. Волки подошли близко к деревне — голодные, злые после неурожайного лета. По ночам выли так, что стекла дрожали. Отец с мужчинами ходили с ружьями в лес, ставили капканы, а мать не отпускала ее одну даже до сарая. Однажды ночью она проснулась от воя прямо под окном и увидела в лунном свете серые тени, скользящие вдоль забора. Мать прижала её к себе, шепча: «Не бойся, доченька, они нас не тронут, у нас печь горячая и дом крепкий». Утром отец принёс шкуру — большую, серую, с тёмными пятнами. Он не улыбался в тот день. А Анфиса впервые поняла, что лес может быть не только добрым.

Ещё помнила она, как бабушка учила её собирать травы. Даже зимой — под снегом находили сушёные стебли зверобоя, выкапывали корни лопуха, собирали кору ивы. Бабушка говорила: «Всё, что нужно для жизни, лес даёт, только просить надо с уважением». И Анфиса просила — тихо, почти шёпотом, когда никто не слышал.

Когда ей было восемнадцать, мать заболела. Зима тогда стояла особенно лютая, дорогу в город замело на месяц. Мать лежала в постели, бледная, как снег за окном, и просила Анфису читать ей вслух. Анфиса читала истории, которые когда-то слышала от неё самой, и голос её дрожал. Отец молчал, рубил дрова с утра до ночи, будто хотел вырубить болезнь топором. Весной мать ушла. Девушка помнит, как стояла у могилы на деревенском кладбище, где снег ещё не сошёл полностью, и думала, что теперь она навсегда останется в этом холоде.

Через некоторое время ушёл и отец — сердце не выдержало. Анфиса осталась одна в доме, который вдруг стал слишком большим и слишком тихим. Бабушки к тому времени уже тоже не стало.

Теперь, сидя у окна, она иногда видела во сне те давние зимы: отца, смеющегося в лесу; мать, плетущую венок на берегу; бабушку, шепчущую траве спасибо. Просыпалась с мокрыми щеками, но не от горя — от благодарности. Потому что всё, что она знала о жизни, о доброте, о силе и о том, как выживать в зимнем лесу, подарило ей именно то детство.

И когда дети деревни просили рассказать сказку, Анфиса садила их вокруг печи и начинала: «Давным-давно, когда я была маленькой, как вы…» И в её голосе звучали те же интонации, что когда-то у матери — тихие, тёплые, способные растопить любой мороз.