Режиссер из 45 III

Глава 29

Воскресное утро ноября 1952 года началось на Покровке не с резкого звонка будильника, не с требовательного телефонного треска и уж тем более не с грохота в дверь. Оно началось с запаха.

Густого, теплого, сдобного запаха, который, казалось, имел цвет — золотисто-сливочный. Так пахнет только в доме, где царит абсолютный мир: ванилью, свежесваренным кофе и жареным тестом.

Владимир открыл глаза, но тут же зажмурился от яркого луча, который пробился сквозь щель в плотных бархатных шторах. Этот луч был наглым и веселым, в нем плясали пылинки — маленькие танцоры в своем бесконечном броуновском вальсе.

Он потянулся под тяжелым стеганым одеялом, чувствуя каждой клеточкой тела ту особенную, ленивую негу, которая бывает доступна только человеку, знающему, что сегодня ему никуда не надо. Ни на студию, ни в министерство, ни на «ковер».

По кровати что-то поползло. Что-то маленькое, теплое и решительное.

— Папа! — раздался шепот прямо над ухом. — Папа, вставай! Там солнце!

Владимир приоткрыл один глаз. Перед ним, нависая как маленькая гора, сидел Юра. Ему было уже три с половиной. Он был в фланелевой пижаме с мишками, с взлохмаченными после сна волосами, точь-в-точь такими же жесткими, как у отца.

— Солнце? — переспросил Владимир голосом заговорщика, хватая сына в охапку и затаскивая под одеяло. — А мы его поймаем!

Визг, возня, щекотка. Кровать, старая, добрая, с никелированными шишечками, жалобно скрипнула, но выдержала. Это была их утренняя традиция — пять минут борьбы с «пещерным медведем», в роли которого выступал папа.

Когда запыхавшийся и красный от смеха Юра наконец выбрался из «берлоги», Владимир сел, спустив ноги на паркет. Он оглядел спальню.

За последние годы эта комната изменилась. Исчезла та спартанская бедность, с которой они начинали. Появился пушистый ковер на полу, заглушающий шаги. На комоде стояли флаконы духов, шкатулка с украшениями, фотографии в красивых рамках. Это было гнездо. Уютное, обжитое, теплое гнездо, свитое женщиной, которая знала цену покою.

Владимир надел халат, сунул ноги в тапочки и пошел на запах.

На кухне царила Алина.

Она стояла у плиты, спиной к нему. На ней был простой домашний халат в мелкий цветочек, перехваченный поясом на тонкой талии. Волосы она заколола наверх, открыв беззащитно-белую шею, но одна упрямая прядь всё равно выбилась и щекотала щеку.

Она что-то напевала себе под нос. Не советский марш, а какую-то легкую, джазовую мелодию, которую они слышали по радио на прошлой неделе.

Владимир остановился в дверях, прислонившись к косяку. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается горячая волна благодарности. Альберт, живший в его памяти, знал много женщин. Красивых, умных, современных. Но ни одна из них не умела создавать *это*. Эту атмосферу, в которой хочется раствориться без остатка.

Алина почувствовала его взгляд. Обернулась. В руках у неё была лопатка, с которой капало масло.

— Проснулись, сони? — улыбнулась она. — А я уже вторую партию сырников дожариваю.

— Ты волшебница, Алина, — сказал он, подходя и целуя её в висок. — Как ты всё успеваешь?

— Секрет фирмы, товарищ режиссёр. Садись. Кофе готов. Настоящий, в зернах, Степан вчера достал где-то по своим каналам.

Завтрак в то утро растянулся на час. Они ели горячие сырники со сметаной и домашним вареньем (тем самым, августовским, из ягод, собранных на даче). Юра, перемазанный сметаной, рассказывал какой-то невероятный сон про летающего кота. Ваня, прибежавший из своей комнаты уже умытый и причесанный (школьная привычка), деловито намазывал масло на булку.

Владимир смотрел на них, слушал звон ложек о фарфор, и думал, что вот она — высшая точка его карьеры. Не Сталинская премия, не «ЗИМ» во дворе, не аплодисменты в «Ударнике». А вот этот стол. Эта скатерть с вышивкой ришелье. Этот смех Алины, когда Юра опрокинул молочник.

— Знаешь, — сказал он вдруг, отставляя чашку. — У меня сегодня сюрприз. Технического характера.

Алина насторожилась.

— Ты опять притащил домой какую-нибудь железяку со студии?

— Обижаешь. Это не железяка. Это окно в мир. Степан должен подойти с минуты на минуту. Будем проводить инсталляцию.

Словно в ответ на его слова, в дверь позвонили.

Степан вошел в квартиру, отдуваясь и пыхтя. В руках он держал огромную картонную коробку, перевязанную бечевкой. Следом за ним, неся что-то, завернутое в одеяло, шла сияющая Хильда.

— Фух! — выдохнул Степан, осторожно опуская ношу на пол в гостиной. — Тяжелый, зараза! Чистый чугун! Здравия желаю, хозяева! Принимайте аппарат!

— Что это? — Алина с любопытством обошла коробку.

— Это, Алина, прогресс, — торжественно объявил Владимир, доставая нож, чтобы разрезать веревки. — Это КВН-49. Телевизор.

Когда картонные створки упали, на свет явилось чудо инженерной мысли. Небольшой, деревянный ящик с крохотным, размером с почтовую открытку, экраном.

Алина разочарованно протянула:

— Такой маленький? А коробка была огромная…

— Не в размере дело, а в принципе! — Степан поднял палец вверх. — Это, матушка, радиоволны, превращенные в картинку. Но! — он сделал театральную паузу. — Чтобы картинка была большой, у нас есть спецсредство. Хильда, вноси!

Хильда развернула одеяло и достала огромную стеклянную линзу, похожую на гигантскую каплю воды в пластиковой оправе.

— Линза, — пояснил Владимир. — В неё наливается дистиллированная вода. Или глицерин, так изображение четче. Ставится перед экраном — и вуаля! Кинотеатр на дому.

Следующие два часа квартира превратилась в инженерную лабораторию.

Владимир и Степан, засучив рукава, устанавливали аппарат на почетное место — на тумбочку в углу, накрытую кружевной салфеткой. Это был чисто мужской ритуал. Они спорили, куда направить комнатную антенну («рога»), крутили ручки настройки, сыпали терминами: «строчная развертка», «гетеродин», «помехи».

— Левее, Степа, левее! — командовал Владимир, глядя в экран, где сквозь снежную бурю пробивались какие-то тени. — Нет, теперь рябь пошла. Назад!

Алина и Хильда наблюдали за этим с дивана, перешептываясь и хихикая.

— Мальчишки, — сказала Хильда. — Им дай только что-нибудь покрутить. В Берлине он так же радиоприемник чинил. Разобрал до винтика, а потом лишние детали остались.

— Ну, этот-то работает, — заступилась Алина. — Смотри, свет загорелся.

Наконец, после долгих мучений и шаманских плясок с антенной, изображение стабилизировалось.

Экран вспыхнул голубоватым светом. Линза, наполненная водой, увеличила картинку, делая её выпуклой и немного загадочной.

Показывали концерт. На экране, в черно-белом мареве, стояла певица в длинном платье и беззвучно открывала рот.

— Звук! Звук давай! — скомандовал Степан.

Владимир повернул ручку громкости. Комната наполнилась треском, сквозь который прорвался голос Руслановой: *«Валенки, да валенки…»*

Это была магия.

Дети, забыв про игрушки, сели на ковер перед телевизором, открыв рты. Для Вани и Юры этот ящик, в котором жили маленькие поющие люди, был круче любой сказки.

Владимир отошел к дивану, сел рядом с Алиной. Он обнял её за плечи.

— Ну как? — спросил он тихо.

— Удивительно, — прошептала она, не сводя глаз с экрана. — Они там, в студии, поют, а мы их видим здесь. Прямо сейчас. Это правда окно, Володя.

Владимир смотрел не на экран. Он смотрел на лица своих близких, освещенные мерцающим голубым светом кинескопа. Лицо Степана, гордое и довольное. Лицо Хильды, спокойное и счастливое. Лица детей. Лицо Алины.

В 2025 году, откуда он пришел, телевизоры были тонкими как лист бумаги, показывали в 8К, но никто уже не смотрел их вот так — всей семьей, с замиранием сердца. Там это был фон. Здесь это было Событие.

— Мы теперь как в будущем живем, — сказал Степан, откусывая яблоко. — Скоро, небось, и по телефону друг друга видеть будем.

Владимир улыбнулся.

— Будем, Степа. Обязательно будем.

После обеда, когда телевизор, выполнив свою миссию, был торжественно накрыт бархатной салфеткой («чтобы кинескоп не выгорал», как авторитетно заявил Степан), гости ушли гулять с детьми во двор.

В квартире стало тихо.

Владимир решил заняться тем, до чего у него никогда не доходили руки на неделе. Мужской работой.

Он переоделся в старые брюки и клетчатую рубашку, достал ящик с инструментами. Нужно было починить полку в комнате Вани, которая покосилась под тяжестью книг, и подклеить ножку стула.

Алина крутилась рядом. Она не ушла отдыхать, не села за книгу. Ей нравилось быть с ним, подавать гвозди, придерживать доску.

— Знаешь, — сказала она, когда Владимир, зажав гвоздь в зубах, примерялся молотком к полке. — Я иногда смотрю на наш дом и не верю.

— Чему не веришь? — спросил он неразборчиво, не выпуская гвоздь.

— Что это всё наше. Навсегда. Помнишь ту комнату в коммуналке? Холодно, соседка злая, примус чадит. А теперь… Хрусталь, ковры, телевизор. ЗИМ под окном.

Владимир вынул гвоздь, вбил его одним точным ударом.

— Вещи — это просто вещи, Алина. Сегодня они есть, завтра нет. Важно то, что между стенами.

— Я не про вещи. Я про ощущение. Страх ушел, Володя. Я больше не вздрагиваю, когда слышу шаги на лестнице. Я знаю, что это или ты, или Степан, или почтальон. Это… это такое счастье — не бояться.

Он отложил молоток. Повернулся к ней. В её глазах стояли слезы, но она улыбалась.

— Иди ко мне.

Она подошла, и он усадил её на верстак (импровизированный, из старого стола). Встала между его ног, положила руки ему на плечи.

— Ты счастлива, Алина? — спросил он серьезно, глядя ей в глаза. — Просто так, без «но». Без оглядки на мои странности, на мою работу, на то, что я иногда пропадаю ночами на монтаже?

— Я счастлива, — ответила она твердо. — Потому что ты настоящий. Ты не играешь в мужа, Володя. Ты живешь. И я живу рядом с тобой. Мы построили крепость. Не из камня, не из ордеров на квартиру. А из… не знаю. Из борща. Из твоих рубашек, которые я глажу. Из смеха Юрки.

Она провела пальцем по его щеке, где была легкая щетина (в воскресенье он позволял себе не бриться).

— Ты моя крепость, Володя. Самая надежная в мире.

Он поцеловал её ладонь. Пальцы пахли деревом и ванилью.

— А ты — мой очаг. Крепость без очага — это просто груда камней. Холодных и мертвых.

Они стояли так долго, просто обнявшись, в запахе стружек и домашнего уюта. Владимир чувствовал, как Альберт внутри него, тот циничный, знающий будущее человек, растворяется, уступает место простому советскому мужику, который починил полку и теперь обнимает любимую жену. И это было лучшее чувство на свете.

К пяти часам вечера квартира наполнилась ароматами, от которых у любого потекли бы слюнки. Алина готовила праздничный обед. Просто так, без повода. «Воскресный обед для стаи», как она это называла.

В духовке томилось жаркое в горшочках — мясо с картошкой, грибами и луком, под крышечкой из теста. На столе стояли соленья (Хильда оказалась мастерицей по маринованию огурцов), селедка под шубой, пирожки с капустой.

Степан и Хильда вернулись с прогулки румяные, шумные, принеся с собой запах морозного воздуха (ноябрь все-таки давал о себе знать). Дети были уставшие, но довольные.

— Ну, хозяйка! — прогудел Степан, увидев накрытый стол. — Это ж пир на весь мир! У меня слюна уже до колен.

— Мойте руки и за стол! — скомандовала Алина. — Горшочки стынут!

Застолье было долгим, шумным и веселым.

Владимир достал из буфета бутылку грузинского вина «Хванчкара» — любимого вина Сталина, которое теперь, благодаря статусу лауреата, перепадало и ему.

— За нас! — сказал он тост, поднимая рубиновый бокал. — За этот дом. За то, чтобы двери здесь открывались только друзьям.

— И чтобы крыша не текла! — добавил Степан, чокаясь.

Они ели жаркое, обжигаясь, отламывая куски хлебной крышечки, макая их в густой соус. Это было невероятно вкусно. Простая, понятная, честная еда.

Разговор тек лениво, перескакивая с темы на тему.

— А наш-то, — кивнул Степан на Ваню, который уплетал пирожок. — В школе вчера отличился.

— Что такое? Двойку принес? — встревожилась Хильда.

— Если бы! Подрался!

— Как подрался? — ахнула Алина.

— Героически! — Степан сиял от гордости. — Там один… бугай из третьего класса… у девочки, Маши из Ваниного класса, портфель отобрал. И дразнился. А наш Иван Степанович подошел и говорит: «Отдай, это не по-мужски». Тот ему — в лоб. А Ванька не растерялся — подсечку, и в партер!

— Степан! — укоризненно покачала головой Хильда. — Ты чему ребенка учишь? Драться?

— Я учу его мужчиной быть! Защитником! — Степан потрепал сына по макушке. — Молодец, Ванька. Правильно сделал. Мы своих не бросаем.

Ваня сидел красный, но гордый.

— Он больше не полезет, — буркнул он. — Я ему сказал: еще раз тронешь Машу — я папу позову. А папа у меня танкист.

Все рассмеялись. Владимир смотрел на Ваню — светловолосого, голубоглазого мальчика, который еще недавно был Гансом, боявшимся каждого шороха в Берлине. Теперь это был русский пацан Иван, защищающий свою Машу.

Метаморфоза завершилась. История переписана. И это была самая главная победа Владимира Леманского.

— Алина, — сказал Владимир, когда смех утих. — Пирожки — шедевр. Тебе надо премию давать. Кулинарную Сталинскую.

— Мне твоей премии хватает, — улыбнулась она, подкладывая ему еще один пирожок. — Ешь давай, лауреат. Тебе силы нужны.

Вечер опустился на Москву синей вуалью. Гости ушли, унося с собой тепло этого дома и пару банок варенья в подарок. Дети, утомленные телевизором, прогулкой и едой, спали без задних ног.

Владимир и Алина вышли на балкон.

Было прохладно, но не холодно. Внизу, во дворе, уже зажглись редкие фонари. Черный «ЗИМ», припаркованный у подъезда, блестел хромированной решеткой, похожий на спящего дракона, охраняющего покой своих хозяев.

Алина поежилась, и Владимир тут же обнял её сзади, укрывая полами своего теплого домашнего кардигана.

Они стояли молча, глядя на город. Москва засыпала. Где-то далеко, на Садовом, шумели машины, но здесь, в переулках Покровки, было тихо. Снег, выпавший утром, искрился под светом луны.

Владимир вдохнул морозный воздух. Он знал то, чего не знала Алина.

Он знал, что сейчас ноябрь 1952 года. Что через четыре месяца, в марте 53-го, умрет Сталин. Что страну начнет трясти. Что Берию арестуют. Что начнется «оттепель», потом «застой».

Мир будет меняться. Будут летать спутники, падать стены, меняться вожди.

Но сейчас, в эту минуту, всё это не имело значения.

Значение имело только тепло её спины, прижатой к его груди. Запах её волос. Спокойное дыхание спящих детей в комнате.

— О чем думаешь? — спросила Алина тихо, накрывая его руки своими ладонями.

— Думаю о том, что мы всё сделали правильно, — ответил он. — Мы не просто выжили. Мы научились жить.

— А что будет завтра?

— Завтра будет понедельник. Я поеду на студию, ты поведешь Юру в сад. Мы будем жить дальше. День за днем.

Алина повернулась к нему в кольце его рук. Подняла лицо. В полумраке её глаза сияли.

— Я люблю тебя, Володя.

— И я тебя, Алина. Больше жизни.

Он поцеловал её. Нежно, спокойно, глубоко. Это был поцелуй людей, которые знают друг о друге всё и принимают это целиком. Поцелуй, в котором было больше дома, чем страсти.

— Пойдем, — шепнула она, отстраняясь. — Холодно. И чайник, наверное, уже остыл.

— Пойдем.

Они вернулись в квартиру, закрыв за собой балконную дверь. Щелкнул шпингалет, отрезая их от большого, холодного, непредсказуемого мира.

Внутри было тепло. Тикали старые настенные часы, отмеряя время их личной эпохи.

Владимир выключил свет в гостиной. Темнота была мягкой, бархатной.

Крепость на Покровке задраила люки. Экипаж спал. И ни один шторм истории не мог пробить эту броню, отлитую из любви, доверия и простого человеческого счастья.