Режиссер из 45 III

Глава 23

Январь 1951 года в Москве выдался злым, колючим, с ветрами, которые пробирали до костей даже сквозь драповое пальто. Но холод на улице был ничем по сравнению с тем ознобом, который охватывал москвичей по ночам, когда во дворах раздавался звук мотора и хлопанье автомобильных дверей.

В квартире на Покровке звонок прозвенел в три часа ночи. Звук был коротким, требовательным, не оставляющим места для надежды на ошибку.

Владимир проснулся мгновенно, словно и не спал вовсе. Сердце ударило в ребра, как молот. Аля, спавшая рядом, вздрогнула и села, прижав одеяло к груди. В её глазах, расширенных темнотой, плеснулся животный ужас.

— Володя… — шепнула она. — Это… за нами?

— Тихо, — он уже натягивал брюки. — Не паникуй. Если бы арестовывать — звонили бы иначе. Длинно. И стучали бы сапогами.

Он вышел в прихожую, накинув халат. Посмотрел в глазок. На площадке стояли двое. В штатском, но в этих одинаковых серых пальто и шляпах, которые были униформой людей, решающих судьбы.

Владимир открыл дверь.

— Владимир Игоревич Леманский? — спросил один из них, не предъявляя документов.

— Я.

— Одевайтесь. Срочный вызов. У вас пятнадцать минут. Теплые вещи берите. Командировка.

— Куда? — спросил Владимир, хотя знал, что ответа не будет.

— Вам сообщат. Паспорт возьмите.

Он вернулся в спальню. Аля уже стояла посреди комнаты, бледная как полотно, и дрожащими руками собирала его чемодан.

— Они сказали — командировка, Аль. Это по работе. Срочный заказ.

— Ночью? — она подняла на него глаза полные слез. — В «воронок» сажают по работе?

— Время такое. Военное. — Он подошел, обнял её крепко. — Слушай меня. Со мной ничего не случится. Я вернусь. Я точно знаю, что вернусь. Веришь?

— Верю, — выдохнула она, уткнувшись ему в плечо. — Но мне страшно, Володя.

— Мне тоже. Но это просто съемка. Я тебе обещаю.

Она метнулась к комоду. Достала сложенный вчетверо лист бумаги.

— Возьми. Это Ваня вчера нарисовал. Солнце.

Владимир развернул рисунок. Желтый кривой круг с лучами-палочками и улыбкой.

— Спасибо, — он бережно убрал листок во внутренний карман, ближе к сердцу. — Самый лучший оберег.

Через десять минут он уже сидел на заднем сиденье черного ЗИСа. В машине пахло бензином и дорогим табаком. Рядом сидел Степан. Он был бледен, но, увидев друга, криво усмехнулся.

— Привет, командир. Тоже не спится?

— Привет, Степа. Куда едем, не знаешь?

— Водила молчит как партизан. Надеюсь, не на Колыму. Я теплые носки взял, но для Колымы маловато.

Машина неслась по пустой, заснеженной Москве, пролетая на красные сигналы светофоров. Они ехали не на Лубянку, а на военный аэродром Чкаловский.

В кабинете начальника аэродрома их ждали. Но не летчики, а человек, которого Владимир меньше всего хотел видеть.

Майор Зарецкий сидел за столом, листая папку. В свете настольной лампы его лицо казалось высеченным из камня. Увидев вошедших, он даже не привстал.

— Проходите, товарищи кинематографисты. Садитесь. Времени мало.

Владимир и Степан сели.

— Сразу к делу, — Зарецкий закрыл папку. — Партия и Правительство поручают вам задачу особой государственной важности. Речь идет о безопасности Родины. О паритете с американским агрессором.

Он сделал паузу, сканируя их лица.

— Мы готовим испытания нового «Изделия». Мощность — беспрецедентная. Ученым нужны данные. Точные, визуальные данные о развитии процесса в первые миллисекунды. Огненный шар, ударная волна, световое излучение.

— Вы хотите, чтобы мы сняли… взрыв? — спросил Владимир.

— Я хочу, чтобы вы сняли рождение новой силы. Сверхскоростная съемка. Цвет. Рапид. Камеры должны стоять максимально близко к эпицентру. Штатные военные операторы… скажем так, они хорошие ребята, но у них руки трясутся. И с трофейной техникой они на «вы».

Зарецкий перевел взгляд на Степана, потом снова на Владимира.

— Вы работали с цветной пленкой «Агфа». Вы знаете немецкие камеры «Цейсс» и «Аррифлекс», которые мы вывезли. Нам нужно настроить оптику так, чтобы она не расплавилась и не ослепла.

— Это полигон? — спросил Владимир. — Семипалатинск?

— Вы слишком много знаете, Леманский. Да. Полигон. Вылетаем через час.

— А Хильда? — вдруг спросил Степан. — При чем тут она? Почему её вызвали?

Владимир обернулся. В углу кабинета, на стуле, сидела Хильда. Он не сразу заметил её в полумраке. Она была в пальто, с чемоданчиком в ногах, и выглядела совершенно потерянной.

— А ваша супруга, товарищ Кривошеев, — усмехнулся Зарецкий, — едет с нами как уникальный консультант по оптике. Камеры, которые мы будем использовать, капризные. Смазка на морозе густеет, юстировка сбивается. Никто лучше нее эти «стекляшки» не знает. Она их собирала.

— Вы с ума сошли⁈ — Степан вскочил. — Она гражданская! Она женщина! Туда, на полигон⁈ Я не позволю!

— Сядьте! — рявкнул Зарецкий. — Здесь не семейный совет, а военная операция. Вы все дали подписку. А насчет позволю…

Он наклонился вперед, и голос его стал тихим, вкрадчивым.

— Скажем так, Степан Ильич. Это ваш шанс. Если вы привезете мне идеальную пленку, если каждый кадр будет резким… Я закрою глаза на некоторые… нестыковки в биографии вашей жены. Она получит чистый паспорт. Полную легализацию. Никаких вопросов про Берлин, про Ригу. Она станет советским человеком с безупречной анкетой. Но если вы провалите съемку… Или если откажетесь…

Он не договорил. Всё было понятно.

Владимир положил руку на плечо друга, заставляя его сесть.

— Мы сделаем, товарищ майор. Мы снимем вам этот шар.

— Вот и отлично. На борт.

Самолет Ли-2, переделанный под транспортник, летел долго, с дозаправкой в Казани. В салоне было холодно, пахло авиационным керосином и металлом. Иллюминаторы затянуло морозным узором.

Владимир сидел рядом с Хильдой. Она дрожала, кутаясь в пальто.

— Не бойся, — шепнул он ей. — Я знаю, что делать.

— Володя, это бомба? — спросила она одними губами. — Атомная?

— Да.

— Как у американцев? Как Хиросима?

— Мощнее. Намного мощнее.

Альберт внутри него лихорадочно работал. 1951 год. Испытания на Семипалатинском полигоне. Скорее всего, это будет одна из модификаций РДС. Воздушный или наземный взрыв? Если наземный — радиация будет чудовищной. Если воздушный — полегче, но световое излучение сожжет сетчатку за доли секунды.

В 50-е годы к радиационной безопасности относились… философски. Солдаты стояли в траншеях в нескольких километрах. Ученые выезжали на поле через час после взрыва. Люди не понимали, что такое ионизирующее излучение. Они боялись ударной волны и жара. Но невидимую смерть они недооценивали.

— Слушайте меня внимательно, — Владимир наклонился к Степану и Хильде, убедившись, что Зарецкий, сидящий в начале салона, дремлет. — Мы едем в ад. Там будет не просто взрыв. Там будет свет, который проходит сквозь стены. И воздух, который убивает, даже если им просто дышать.

— Ты про радиацию? — спросил Степан. — Нам лекцию читали. Сказали — противогаз надеть и пыль стряхнуть.

— Забудь лекцию. Это детский лепет. Радиация — это пули, которых миллиарды. Они прошивают тебя насквозь. Ломают кровь. Вы должны делать то, что я скажу. Беспрекословно. Даже если майор будет орать.

— Что делать?

— Первое: не смотреть на вспышку. Даже в черных очках. Только через перископ или монитор. Второе: когда всё закончится, ничего не трогать голыми руками. Ни снег, ни камеры, ни одежду. Третье: мыться. Мыться так, чтобы кожу содрать. Я достану спирт.

Степан посмотрел на него с уважением и тревогой.

— Откуда ты всё это знаешь, Володя? Ты же режиссёр, а не физик.

— Я в Берлине читал американские отчеты. Про атолл Бикини. Там люди умирали месяцами. Кровью харкали, волосы выпадали. Ты хочешь, чтобы Хильда облысела?

Степан сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Я понял. Командуй, Володя.

Полигон встретил их звенящей тишиной и космическим холодом. Минус тридцать пять. Степь была ровной, белой, бесконечной. Ветер сдувал снег, обнажая черную, промерзшую землю.

Их поселили в «жилом городке» — комплексе бараков на берегу Иртыша. Но работать предстояло на Опытном поле.

Когда они впервые приехали на «площадку», Хильда ахнула. Посреди голой степи стоял город-призрак. Четырехэтажные кирпичные дома, деревянные избы, мосты, железнодорожные пути с вагонами, даже станция метро.

Всё это было построено только для того, чтобы умереть.

— Декорации… — прошептала она. — Самые дорогие декорации в мире.

Вокруг домов стояли клетки. В них сидели собаки, овцы, свиньи. Живые индикаторы. Овцы, одетые в военную форму (чтобы проверить горючесть ткани), жались друг к другу.

Владимир почувствовал тошноту. Это было страшнее любого фильма ужасов.

Они начали установку камер. Точки съемки располагались в специальных бетонных казематах — «гусаках» — на разном удалении от эпицентра. Главная точка — всего в трех километрах.

— Камеры должны стоять здесь, — командовал полковник из научной группы. — Стекло защитное, пять сантиметров.

Владимир подошел к амбразуре.

— Пять сантиметров? — он повернулся к Зарецкому. — Вы смеетесь? Ударная волна вдавит это стекло внутрь вместе с камерой. А гамма-излучение засветит пленку еще до того, как гриб поднимется.

— Вы спорите с физиками, Леманский? — прищурился Зарецкий.

— Я спорю со смертью материала. Пленка чувствительна к радиации. Она почернеет. Весь ваш эксперимент пойдет псу под хвост.

— Что вы предлагаете?

— Свинец. — Владимир говорил жестко, безапелляционно. — Обложить камеры свинцовыми кирпичами. Оставить только узкую щель для объектива. И стекло — не простое, а с добавлением свинца. Иначе вы получите не огненный шар, а белый шум.

Зарецкий задумался. Ему нужен был результат.

— Дайте ему свинец, — бросил он полковнику. — И кирпичи. Пусть строит свои баррикады.

Следующие сутки они провели в бетонном каземате. Степан и Владимир таскали тяжелые свинцовые бруски, выстраивая вокруг камер защитные саркофаги. Хильда, дыша на замерзшие пальцы, смазывала механизмы специальной «арктической» смазкой (смесью, которую сама придумала на основе глицерина и спирта).

Она плакала от холода, но работала.

— Эта линза… — шептала она, протирая объектив замшей. — Она видела Берлин. Теперь она увидит конец света.

День Икс. Рассвет. Небо над степью было бледно-розовым, невинным.

Всех «лишних» эвакуировали на дальний рубеж. В передовом бункере, в 5 километрах от эпицентра, остались только оперативная группа, ученые и киношники.

Владимир, Степан и Хильда были в бункере. Здесь пахло сырым бетоном и озоном от работающей аппаратуры.

Зарецкий стоял у перископа.

— Готовность десять минут! — прохрипел динамик.

Степан стоял у пульта управления камерами. Его задача — включить рапид (высокоскоростную съемку) за секунду до взрыва. Если включить раньше — пленка кончится. Если позже — упустят момент детонации.

Хильда сидела на полу, закрыв уши руками. Владимир надел на неё и на Степана респираторы — «лепестки», которые он выбил у химиков.

— Не снимать! — орал он на них. — Что бы ни случилось, дышать только через ткань!

— Готовность одна минута! Всем надеть очки!

Владимир надел черные, непроницаемые очки, похожие на сварочные. Но он знал: даже они не спасут, если смотреть прямо.

— Пять… Четыре… Три… Два… Один…

Ноль.

Звука не было. Сначала был Свет.

Даже здесь, в бункере, без окон, свет проник повсюду. Он прошел сквозь щели, сквозь вентиляцию, казалось — сквозь сам бетон. Это была «слепая вспышка». На мгновение Владимир увидел кости своих рук сквозь кожу — как на рентгене. Весь мир стал пронзительно-белым, лишенным теней.

— Камеры! — заорал он.

Степан нажал тумблер. Бобины с пленкой закрутились с бешеным визгом.

А потом пришел Звук. И Удар.

Земля подпрыгнула. Бетонный пол ударил по ногам. С потолка посыпалась пыль и штукатурка. Бункер застонал, как живое существо, которого сжимают в кулаке.

— Автоматика! — крикнул Степан, глядя на приборы. — Камера номер два! Заело! Ленту перекосило!

Это была камера наружного наблюдения, установленная в амбразуре. Самая важная.

Степан, не думая, рванулся к выходу из аппаратной, в тамбур, ведущий к амбразуре.

— Я поправлю! Там ручное…

— Стой! — Владимир кинулся на него.

Он сбил друга с ног борцовским приемом, прижал к полу.

— Пусти! Кадр уйдет! — орал Степан, пытаясь вырваться. — Зарецкий убьет!

— Там смерть! — орал Владимир ему в лицо, удерживая за грудки. — Там сейчас рентген такой, что ты сгоришь за секунду! К черту кадр! К черту Зарецкого! Жить хочешь⁈ Хильду пожалей!

Степан замер. В глазах Владимира он увидел такой дикий, первобытный страх за него, что сопротивление исчезло.

Снаружи бушевал ад. Ударная волна сметала построенные дома, срывала мосты, превращала овец в пепел. Огненный шар, похожий на второе солнце, распухал, пожирая кислород.

Грохот стоял такой, что казалось — небо раскололось пополам.

А потом наступила тишина. Мертвая, ватная тишина, в которой слышался только визг уцелевших камер, доматывающих пленку.

Владимир медленно отпустил Степана. Они оба тяжело дышали. Пыль висела в воздухе густым туманом.

— Живой? — спросил Владимир.

— Живой… — Степан потрогал ребра. — Ты мне чуть грудную клетку не сломал.

— Скажи спасибо. Если бы высунулся — через неделю хоронили бы в цинковом гробу.

Зарецкий оторвался от перископа. Он снял очки. Лицо его было серым, но глаза горели фанатичным огнем.

— Видели? — прошептал он. — Какая мощь… Какая красота… Вы сняли?

— Первая и третья работают, — доложил Степан, поднимаясь. — Вторая встала. Ударной волной заклинило.

— Плевать на вторую. Если первая сняла шар — этого хватит. Выходим. Надо забрать кассеты.

— Нет! — Владимир встал перед дверью. — Сидеть! Ждать дозиметристов. Там сейчас фон — сотни рентген. Никто не выйдет, пока пыль не осядет.

Зарецкий посмотрел на него с удивлением, переходящим в уважение.

— А вы, Леманский, командир. Хорошо. Ждем.

Они вышли через час. Степь изменилась. Снега не было — он испарился. Земля была черной, дымящейся, покрытой коркой спекшегося шлака. Города-призрака больше не существовало. Только руины, торчащие как гнилые зубы.

На горизонте висел Он. Гриб. Гигантский, фиолетово-черный столб, подпирающий небо. Его шляпка медленно вращалась, уходя в стратосферу.

Хильда, увидев это, закрыла рот рукой.

— *Götterdämmerung*… — прошептала она. — Сумерки богов.

Они быстро, бегом, погрузили кассеты в свинцовые контейнеры. Владимир следил, чтобы Степан и Хильда не касались ничего без перчаток.

— В машину! Быстро! Не дышать!

В санпропускнике, куда их привезли, царил хаос. Солдаты, ученые — все были возбуждены, поздравляли друг друга. Кто-то уже разливал спирт.

Владимир нашел душевую. Затащил туда Степана и Хильду.

— Раздевайтесь. Всё снимайте. До трусов. Нет, трусы тоже!

— Володя, ты чего? — Степан пытался шутить. — Стыдно же…

— Стыдно будет, когда у тебя кожа слезет! Вон, одежда! В кучу!

Он сам собрал их вещи — любимый свитер Степана, пальто Хильды — и швырнул в угол, где стоял знак «Радиационная опасность».

— Под воду!

Вода была ледяной, потом пошел кипяток. Владимир тер спину Степана жесткой мочалкой, не жалея сил.

— Трии! — орал он. — Сильнее! Смывай пыль! В волосах, в ушах!

Степан орал от боли и горячей воды, но терся. Хильда в соседней кабинке плакала, но тоже мылась, понимая, что Владимир не шутит.

Владимир достал трофейный немецкий дозиметр (который прихватил с собой тайком). Поднес к волосам Степана. Прибор затрещал как сумасшедший кузнечик.

— Мало! Еще раз! С хозяйственным мылом!

Они вышли из душа через сорок минут. Красные, распаренные, со стертой до крови кожей. Но чистые. Владимир проверил прибором еще раз. Треск был редким, фоновым.

Им выдали казенную одежду — ватники, солдатское белье.

— Мой свитер… — сокрушался Степан, сидя на лавке. — Аля вязала. Шерстяной…

— Я тебе десять свитеров куплю, — жестко сказал Владимир. — А шкуру новую ты не купишь.

Зарецкий прошел мимо, в чистом кителе. Посмотрел на них, как на сумасшедших.

— Вы, киношники, мнительные. Радиация полезна. Она убивает микробов.

Владимир промолчал. Он знал, что через десять лет этот Зарецкий, если доживет, будет умирать в муках от лейкемии. Но Степана и Хильду он этой участи не отдаст.

Поезд «Семипалатинск — Москва» стучал колесами. Они ехали в отдельном купе мягкого вагона. Пленка, упакованная в спецконтейнеры, ехала в соседнем купе под охраной.

Степан спал на верхней полке. Хильда смотрела в окно на бесконечную, заснеженную Россию.

Владимир сидел у столика, глядя на стакан в подстаканнике. Чай дрожал в такт движению.

Володя вытащил из кармана детского рисунок. Ванино солнце. Желтое, лучистое, доброе.

И вспомнил то, другое солнце. Слепое. Убивающее.

Он, человек из будущего, только что помог создать оружие, которое будет держать мир в страхе следующие полвека. Оружие, которое может убить Ваню и Юру, когда они вырастут.

Но он не мог иначе. Такова была цена билета.

Зато Степан жив. Он не наглотался радиоактивной пыли. Его легкие чисты. Хильда не получит рак щитовидки.

Владимир закрыл глаза. Перед ним все еще стоял этот белый свет.

— Ты спас нас, — тихий голос Хильды.

Тихо открыл глаза. Она сидела напротив, закутанная в казенное одеяло.

— Ты знал, что камера заест? — спросила она.

— Нет.

— Но ты знал, что Степан побежит. Ты знаешь его лучше, чем он сам. И ты знаешь про ту, невидимую смерть. Откуда, Володя?

— Я просто много читал, Хильда.

Она покачала головой.

— Нет. Ты не читал. Ты видел. Я не знаю, кто ты, Володя. Ангел или демон. Но ты наш хранитель. Спасибо.

Она протянула руку и накрыла его ладонь своей. Её рука была шершавой от жесткой мочалки, красной, но теплой. Живой.

— Спи, Хильда. Всё кончилось. Мы едем домой.

Поезд несся сквозь ночь, увозя их прочь от проклятого места, от полигона, где земля светилась в темноте. Они везли с собой страшную пленку, но сами остались людьми.

Владимир посмотрел на рисунок.

«Пусть всегда будет солнце», — подумал он строчкой из будущей песни. — «Но пусть оно будет только на бумаге. Или в небе. Но не на земле».

Он спрятал рисунок. Альберт внутри него поставил галочку. Еще один уровень пройден. 1951 год начался с адской вспышки, но они не сгорели. Пока не сгорели.