Режиссер из 45 III

Глава 25

Крымский сентябрь 1951 года выдался таким, каким его описывали поэты Серебряного века, но в реальности он был даже лучше. Это было время, когда солнце перестает быть яростным палачом, выжигающим всё живое, и превращается в щедрого художника, заливающего мир густым, теплым золотом.

«Бархатный сезон» — странное словосочетание, но именно здесь, в Судаке, Владимир понял его истинный, тактильный смысл. Воздух действительно был как бархат: плотный, мягкий, обволакивающий кожу, пахнущий йодом, нагретым можжевельником и сухой, горькой полынью.

У съемочной группы был выходной. Настоящий, редкий выходной посреди производственного ада, выбитый Владимиром у директора картины под предлогом «акклиматизации пленки» (на самом деле — акклиматизации душ).

Они жили в маленьком белом домике с черепичной крышей на окраине Уютного, почти у самой Генуэзской крепости. Домик принадлежал местному греку-рыбаку, который с радостью сдал его «московскому барину» за умеренную плату.

Утро началось не с будильника, а с крика чайки, нагло усевшейся на подоконник открытого окна.

Владимир открыл глаза. Потолок был беленым, неровным, по нему бегали солнечные зайчики — отражение моря, плещущегося в ста метрах от порога.

Рядом спала Аля. В этой южной, расслабленной атмосфере она изменилась. Исчезла московская бледность, сменившись ровным золотистым загаром. На носу и плечах высыпали веснушки, о существовании которых Владимир и не подозревал. Волосы, выгоревшие на солнце, разметались по подушке каштаново-рыжим веером.

Она спала глубоко, спокойно, чуть приоткрыв губы. В её сне не было тревоги, не было ожидания ночного звонка, не было страха за мужа. Был только шум прибоя.

В ногах, в своей маленькой кроватке, сопел Юра. Ему шел третий год, и он был в том счастливом возрасте, когда мир состоит исключительно из открытий: жук — это чудо, волна — это зверь, а камушек с дыркой — сокровище.

Владимир осторожно, стараясь не скрипнуть пружинами старой кровати, встал. Босые ноги коснулись прохладного дощатого пола. Он накинул легкую рубашку, вышел на веранду.

Вид, открывшийся ему, стоил всех Сталинских премий мира.

Слева громоздилась Крепостная гора с зубцами древних стен, похожая на спящего дракона. Прямо перед ним расстилалось море — бескрайнее, утреннее, еще не ярко-синее, а нежно-бирюзовое, с серебряной дорожкой от солнца. И горы, уходящие к Новому Свету, окутанные легкой лиловой дымкой.

Владимир вдохнул этот воздух полной грудью. Он был вкусным. В нем смешались соль, запах кипарисов и аромат кофе, который варила хозяйка в летней кухне по соседству.

— Доброе утро, — тихий голос сзади.

Аля вышла на веранду, кутаясь в тонкую шаль. Она была босиком, сонная, теплая.

Владимир обернулся, подхватил её, усадил к себе на колени в плетеное кресло.

— Доброе, — он поцеловал её в макушку, пахнущую солнцем и сном. — Как спалось, царица Тавриды?

— Без сновидений. Вообще. Закрыла глаза — открыла, а тут рай.

Она положила голову ему на плечо, глядя на море.

— Знаешь, Володя, мне кажется, я в прошлой жизни была чайкой. Или дельфином. Мне здесь так спокойно… Будто я домой вернулась.

— Может быть. Греки верили, что море смывает всё плохое. Все грехи, все печали.

— Значит, мы сейчас безгрешные?

— Абсолютно. Сегодня мы просто люди. Не лауреаты, не граждане, не строители коммунизма. Просто ты, я и море.

После завтрака — ленивого, состоящего из свежего лаваша, козьего сыра и огромной кисти винограда «Мускат», купленной на рынке, — они решили отправиться в путешествие. Недалеко, в Новый Свет.

— Там тропа Голицына, — рассказывал Владимир, намазывая Юре нос сметаной, чтобы не обгорел. — Князь Голицын прорубил её в скалах для царя Николая. Там гроты, можжевеловая роща. Воздух такой, что его врачи прописывают вместо лекарств.

Они шли пешком, не спеша. Владимир нес Юру на плечах, Аля шла рядом в соломенной шляпке с широкими полями, похожая на героиню чеховского рассказа, только счастливую.

Дорога вилась серпантином над морем. С одной стороны нависали скалы теплых охристых оттенков, с другой — обрыв и сияющая бездна воды. Цикады стрекотали так оглушительно, что казалось, воздух звенит от напряжения.

— Смотри, Аль, — Владимир указал на искривленное дерево, растущее прямо из камня. — Это древовидный можжевельник. Ему лет пятьсот, не меньше. Он видел генуэзцев, турок, русских царей, революцию, войну… А ему всё равно. Он просто растет и дышит.

Аля подошла к дереву, провела ладонью по теплой, шершавой коре.

— Я хочу быть как этот можжевельник, — сказала она задумчиво. — Чтобы корни крепко держались за скалу, и никакие ветра не могли сорвать.

— У тебя есть корни, — Владимир перехватил поудобнее ногу сына. — Я — твоя скала.

— Ты — мой океан, Володя. Скала — это что-то неподвижное. А ты живой.

Они вошли в можжевеловую рощу. Запах здесь изменился. Он стал густым, смолистым, пряным. Фитонциды, которые выделяли эти древние растения, убивали любую заразу, но, казалось, они убивали и усталость, и страх, и плохие воспоминания. Дышать было легко, каждый вдох наполнял легкие какой-то звенящей радостью.

Юра, спущенный на землю, деловито топал по тропинке, собирая шишки. Для него это был огромный, волшебный лес.

— Папа! Шишка! — он протягивал находку Владимиру.

— Ого! Это не просто шишка, Юра. Это подарок лесного царя. Клади в карман.

Аля шла чуть впереди. Солнце, пробиваясь сквозь кривые ветви, рисовало на её белом платье причудливые узоры. Владимир любовался ею. Её походкой — легкой, летящей. Поворотом головы. Тем, как она смешно морщит нос, когда солнце бьет в глаза.

Здесь, вдали от Москвы, она расцвела. Исчезла та настороженность сироты, привыкшей ждать удара. Появилась женская, мягкая сила.

Они дошли до Грота Голицына. Огромная естественная пещера, вымытая морем в горе Коба-Кая. Высокие своды, прохладная тень, каменные ниши, где князь когда-то хранил свои вина.

— Здесь пел Шаляпин, — сказал Владимир, и его голос гулко отразился от стен. — Легенда гласит, что от силы его голоса лопнул бокал с шампанским.

— Спой, — попросила Аля.

— Я не Шаляпин, Аль. Стекла жалко.

— Ну, пожалуйста. Тихонько. Я хочу услышать, как звучит этот грот.

Владимир огляделся. Туристов почти не было — пара студентов в кедах, ушедших далеко вперед.

Он набрал воздуха и запел. Не громко, но глубоко, на опоре. Не советскую песню, а старинный романс, который слышал когда-то в другой жизни.

*'Гори, гори, моя звезда…*

*Звезда любви приветная…*

*Ты у меня одна заветная,*

*Другой не будет никогда…'*

Акустика грота подхватила его голос, усилила, добавила бархатных обертонов. Звук летал под сводами, отражался от воды, заполнял всё пространство.

Аля стояла, прислонившись к каменной арке, и смотрела на него. В её глазах стояли слезы, но это были счастливые слезы. Юра замер с шишкой в руке, открыв рот.

Когда Владимир закончил, тишина показалась звенящей. Только волны мягко плескались у входа в грот.

— Красиво… — прошептала Аля. — Володя, как ты это делаешь? Как ты умеешь останавливать время?

— Это не я. Это Крым. Здесь время течет иначе.

К обеду жара усилилась, и они спустились в Царскую бухту (Голубую бухту). Пляж здесь был узким, усыпанным мелкой, горячей галькой, а вода — такого невероятного синего цвета, что казалась подкрашенной.

Людей здесь не было совсем. Чтобы добраться сюда, нужно было идти по крутым тропам, и ленивые курортники предпочитали городской пляж Судака.

Это была их личная лагуна.

Они расстелили покрывало в тени скалы. Разложили нехитрую снедь: хлеб, помидоры, пахнущие солнцем, брынзу, персики, бутылку местного алиготе, нагревшуюся в рюкзаке.

— Купаться! — скомандовала Аля, сбрасывая шляпку.

Она быстро, не стесняясь (кого стесняться? чаек?), скинула платье, оставшись в купальнике — скромном, закрытом, но на её точеной фигуре он смотрелся изысканно.

Владимир раздел Юру до голыша.

— Ну что, капитан, к морским процедурам готов?

— Да! — пискнул Юра и побежал к воде, смешно перебирая ножками по гальке.

Они вошли в море. Вода была прохладной, освежающей, словно жидкий шелк. Она смывала пот, усталость, пыль дорог.

Владимир подхватил Алю, когда дно ушло из-под ног. Она обвила его руками и ногами, повисла на нем, смеясь. В воде она казалась невесомой.

— Держи меня, — шептала она, целуя его мокрое от брызг плечо. — Я хочу плыть с тобой. На самый край света.

— Мы и так на краю, Аль. Дальше только Турция.

Они плавали долго, наслаждаясь чувством свободы. Вода держала их, качала, ласкала. Юра плескался на мелководье, строя замки из мокрой гальки, под присмотром отца, который то и дело оглядывался.

Потом они лежали на горячих камнях, подставив спины солнцу. Владимир смотрел на капли воды, высыхающие на спине Али. Каждая капля была маленькой линзой, в которой отражалось небо.

Он протянул руку и провел ладонью по её позвоночнику, от шеи до поясницы. Аля вздрогнула, но не отстранилась, а потянулась навстречу его руке, как кошка.

— Приятно? — спросил он тихо.

— Очень. Твои руки… они как будто током бьют. Но добрым током.

— Я просто заряжаюсь. От тебя. От солнца. От этой земли.

— Знаешь, — она повернулась к нему, подложив руку под щеку. — Я иногда боюсь. Боюсь, что это сон. Что я проснусь в своей комнатке в общежитии, и нет ни тебя, ни Юры, ни моря. Только дождь за окном и одиночество.

Владимир навис над ней, закрывая собой солнце. Его тень упала на её лицо, даря прохладу.

— Это не сон, Аля. Это единственная реальность. Всё остальное — Москва, Министерство, планы, интриги — вот это сон. Дурной, тяжелый сон. А мы здесь — настоящие.

Он наклонился и поцеловал её. Губы были солеными, горячими, со вкусом персика, который они недавно ели. Этот поцелуй был долгим, ленивым, пропитанным негой южного полдня. В нем не было спешки, не было ярости, как тогда в лесу. Была только глубокая, спокойная любовь, которая знает: у нас есть время. У нас есть вся жизнь.

Ближе к вечеру, когда солнце начало скатываться за мыс Капчик, окрашивая скалы в багряные и фиолетовые тона, они собрались домой.

Идти обратно было легче — жара спала. Юра, утомленный морем и солнцем, уснул у Владимира на руках, положив голову на отцовское плечо и пуская слюни.

Они шли по тропе, молча, впитывая красоту заката. Море меняло цвет с бирюзового на глубокий индиго. Небо на горизонте становилось нежно-розовым, переходящим в сирень.

В Уютном уже зажигались огни. Дымки от мангалов поднимались вертикально вверх — ветра не было.

Вернувшись в домик, они не стали зажигать свет. Владимир вынес на террасу маленький столик. На углях, оставшихся от хозяев, он быстро поджарил свежую рыбу — барабульку, купленную у рыбаков. Мелкая, жирная рыбка с хрустящей корочкой пахла морем и дымком.

Они ужинали при свечах, под аккомпанемент цикад. Вино в бокалах казалось черным.

— Я никогда не ела ничего вкуснее, — призналась Аля, разбирая рыбу руками. — Никакие кремлевские банкеты не сравнятся.

— Потому что здесь всё честное, Аль. Рыба из моря, вино из винограда, а мы — из любви.

Юру переложили в кроватку, он даже не проснулся.

Когда совсем стемнело, и над морем высыпали звезды — огромные, южные, мохнатые, — Владимир и Аля остались сидеть на веранде.

Владимир курил, глядя на лунную дорожку, пляшущую на воде. Аля сидела у его ног, положив голову ему на колени. Он перебирал её волосы, еще влажные после купания.

— Володя, — тихо позвала она.

— М?

— Расскажи мне еще сказку. Про того человека. Из будущего.

Владимир улыбнулся в темноте.

— Про какого именно?

— Про того, который нашел свою женщину. Что с ними было дальше? Они были счастливы?

Владимир затянулся, выпустил дым к звездам.

— Знаешь, Аля… В том мире, откуда он пришел, люди разучились просто жить. Они всё время бегут. За успехом, за информацией, за новыми вещами. У них есть телефоны без проводов, в которых виден весь мир, но они не видят друг друга, сидя за одним столом. Они могут полететь на другой конец света за час, но им некуда спешить, потому что везде одно и то же.

— Страшный мир, — поежилась Аля.

— Не страшный. Просто… одинокий. И вот этот человек, сидя здесь, на веранде, в 1951 году, понимает: он богаче всех тех людей. Потому что у него есть этот вечер. Этот запах полыни. Эта рука, которую он может поцеловать.

Он наклонился и поцеловал её ладонь.

— И он знает: дальше будет разное. Будут шторма, будут потери. Но вот этот момент — его никто не отнимет. Он записан на пленку вечности.

Аля подняла руку, коснулась его щеки.

— Ты странный, Володя. Ты говоришь так, будто ты и есть тот человек. Будто ты всё это видел.

— А если я скажу, что да? — он посмотрел ей в глаза. В лунном свете его лицо было серьезным. — Если я скажу, что я знаю, что будет через десять, двадцать, пятьдесят лет?

Аля помолчала. Она смотрела на него внимательно, глубоко.

— Я тебе поверю, — сказала она просто. — Я всегда тебе верю. Но мне всё равно, что будет через пятьдесят лет. Мне важно, что ты здесь. Сейчас. Со мной.

— Это самый мудрый ответ, Аль.

Она поднялась, села к нему на колени, обвила руками шею.

— Пойдем спать? Завтра снова съемки. Снова этот твой Олег, корабли, танки, массовка… Тебе нужны силы.

— Мне не нужны силы для работы. Работа — это просто способ купить нам вот такой день. Еще один день в раю.

Владимир подхватил её на руки, как пушинку.

— Я донесу тебя.

— Я тяжелая, — засмеялась она тихо. — Я сегодня съела тонну персиков.

— Ты моя ноша. Самая легкая в мире.

Он внес её в прохладную темноту комнаты. Лунный свет падал на кровать, на спящего сына, на белые стены.

В эту ночь они не занимались любовью страстно. Они просто спали, тесно прижавшись друг к другу, сплетясь руками и ногами, словно боясь, что если разомкнут объятия, течение времени унесет их в разные стороны.

А за окном шумело Черное море, вечное и равнодушное к человеческим судьбам, но в эту ночь — доброе к двум людям, которые нашли свой маленький кусочек счастья на его берегу. И запах полыни проникал в комнату, охраняя их сон от любых кошмаров прошлого и будущего.

Когда Юра окончательно засопел, раскинув ручки в своей кроватке, а дом погрузился в сонную тишину, Владимир молча протянул Але руку. Ей не нужно было ничего объяснять. Она накинула на плечи его пиджак — великоватый, пахнущий табаком и его теплом, — и они выскользнули на улицу.

Крымская ночь была плотной, осязаемой. Она навалилась на плечи ароматом ночных фиалок и остывающего камня. Луна, полная и огромная, висела над Генуэзской крепостью, заливая древние зубцы призрачным серебром.

Они отошли от дома, спустившись к полосе дикого пляжа, туда, где старые валуны, обточенные веками, уходили прямо в воду.

Владимир нашел удобное место — плоский, еще теплый от дневного солнца камень, укрытый от ветра выступом скалы. Он сел, прислонившись спиной к камню, и утянул Алю к себе.

Она устроилась у него между ног, спиной к его груди, кутаясь в полы пиджака. Он обнял её, сцепив руки у неё на животе, и положил подбородок ей на плечо.

— Смотри, — шепнул он. — Серебряная дорога.

Лунная дорожка на воде не просто светилась — она жила. Тысячи маленьких волн перекатывали лунный свет, словно играли драгоценными монетами. Море дышало ровно, ритмично: *ш-ш-ш… ш-ш-ш…* Этот звук гипнотизировал, стирал все лишние мысли.

— Как будто мост, — тихо отозвалась Аля. — Кажется, можно встать и пойти прямо по воде. Туда, к горизонту.

— Мы уже там, Аль. Нам некуда идти.

Владимир слегка повернул голову и коснулся губами её шеи, там, где выбился непослушный локон. Кожа была прохладной от ночного воздуха и солоноватой на вкус. Аля откинула голову ему на плечо, подставляя горло под его поцелуи — медленные, нежные, едва ощутимые.

Он не торопился. В этом моменте не было жажды обладания, была жажда растворения. Он вдыхал её запах, смешанный с морским бризом, и чувствовал, как его сердце подстраивается под ритм её дыхания.

Аля нашла его ладони, переплела свои пальцы с его. Её руки казались такими хрупкими в его широких, огрубевших ладонях. Она поднесла его руку к губам и поцеловала центр ладони, потом каждый палец по очереди.

— У тебя красивые руки, — прошептала она. — Руки творца.

— Эти руки ничего бы не стоили, если бы не держали тебя.

Он развернул её к себе лицом. Теперь она сидела боком на его коленях, её лицо было освещено луной, превращаясь в фарфоровую маску неземной красоты. Глаза в темноте казались огромными, черными озерами.

Владимир провел большим пальцем по её скуле, по линии бровей, очертил контур губ. Он словно учил её лицо наизусть, запоминая каждую черточку, чтобы пронести этот образ через вечность.

— Ты моя луна, — сказал он серьезно. — Знаешь, почему?

— Почему?

— Потому что ты светишь в темноте. Когда вокруг мрак, когда страшно, когда я теряюсь — я смотрю на тебя и нахожу дорогу.

Аля улыбнулась, и эта улыбка была печальной и счастливой одновременно.

— А ты — мое солнце, Володя. Но солнце иногда обжигает, а луна только светит отраженным светом. Я свечусь, потому что ты меня любишь.

Она потянулась к нему. Их губы встретились.

Этот поцелуй был вкуса крымского винограда и морской соли. Он был глубоким, тягучим, но лишенным суеты. Они пили друг друга маленькими глотками. Владимир целовал уголки её губ, её веки, кончик носа. Его руки гладили её спину под пиджаком, согревая, успокаивая, защищая.

Аля зарылась пальцами в его волосы на затылке, прижимаясь к нему теснее, словно хотела слиться с ним в одно целое.

— Ммм… — выдохнула она ему в губы. — Тепло… Как же с тобой тепло.

Они замерли, прижавшись лбами. Просто дышали одним воздухом на двоих. Вокруг шумел прибой, где-то в скалах ухала ночная птица, но для них мир сузился до размеров этого плоского камня.

Владимир чувствовал, как внутри разливается покой. Такой глубокий, какого он не знал никогда — ни в будущем, ни в прошлом.

— Остановись, мгновение, — прошептал он строчку из Фауста, но вложил в неё не трагедию, а молитву.

— Оно не остановится, — так же тихо ответила Аля, проводя носом по его щеке. — Но мы его запомним. Мы положим его в карман, как тот камень с дыркой. И будем доставать, когда станет холодно.

Он снова поцеловал её — долго, нежно, передавая без слов всё то, что не мог сказать вслух. В этом поцелуе было обещание: *«Я буду держать тебя. Всегда. Пока горит эта луна. Пока шумит это море»*.

И луна, равнодушная свидетельница миллионов историй, в эту ночь светила чуть ярче специально для них, двух влюбленных на краю земли.