Режиссер из 45 III

Глава 20

Воскресное утро января 1950 года выдалось таким, какие рисуют на рождественских открытках или снимают в киносказках. Москва, укрытая пышными, сахарными шапками сугробов, сверкала под ослепительным солнцем. Небо было высоким, пронзительно-синим, без единого облачка, а мороз, хоть и щипал за щеки, был не злым, а бодрящим, веселым.

В квартире на Покровке с самого утра царил радостный переполох, напоминающий сборы на бал.

Степан с семейством прибыл с ВДНХ ровно в десять. Он вошел в прихожую как победитель: гладко выбритый, пахнущий «Шипром» и морозной свежестью, в новом драповом пальто и кепке, сдвинутой на затылок. Рядом с ним, робко улыбаясь, стояла Хильда.

На ней было то самое синее платье, скрытое сейчас под перешитым, но аккуратным пальто, а на голове — пуховый платок, повязанный по-русски, узлом под подбородком. Ганс — теперь уже окончательно и бесповоротно Ваня — вертелся юлой, стараясь стянуть варежки, которые были пришиты к резинке.

— Принимай десант, командир! — прогремел Степан, вручая Владимиру авоську с мандаринами. — Погода — во! Сам Бог велел гулять.

Квартира наполнилась шумом, топотом и смехом. Маленький Юра, который уже уверенно сидел и даже пытался ползать, при виде Ганса издал восторженный визг. Ганс тут же подбежал к манежу, скорчил смешную рожицу и протянул малышу погремушку.

— Смотри, папа, он меня узнал! — крикнул Ганс, старательно выговаривая русские слова.

Аля вышла из спальни, и мужчины на секунду замолчали. Она была в светлой шубке и меховой шапочке-таблетке, с муфтой на шелковом шнурке. Глаза её сияли тем особым, глубоким светом, который остается у женщины после ночи любви — тайной, страстной и счастливой.

Она подошла к Хильде, которая жалась к косяку, чувствуя себя немного неуютно в этом интеллигентном доме.

— Здравствуй, Хильда, — мягко сказала Аля. — Ты прекрасно выглядишь. Синий цвет тебе очень идет, даже из-под пальто видно.

Хильда смущенно опустила глаза.

— Спасибо, Аля. Только… мне кажется, этот платок… он слишком простой. Степан говорит — красиво, но я боюсь, что выгляжу как деревенская.

Аля улыбнулась заговорщицки.

— Мужчины ничего не понимают в деталях. Пойдем-ка со мной.

Она увлекла Хильду к зеркалу в прихожей. Легким движением перевязала платок — не узлом, а свободно накинув концы на плечи. Достала из шкатулки свою брошь — серебряную веточку с фианитами.

— Вот так, — она приколола брошь, скрепляя концы платка. — Теперь ты не деревенская, а загадочная иностранка. Королева севера.

Хильда посмотрела в зеркало. Из стекла на неё глядела красивая женщина с сияющими глазами.

— Спасибо, — шепнула она. — Ты добрая, Аля. Как сестра.

— Мы и есть сестры, — ответила Аля, поправляя ей локон. — По несчастью и по счастью.

Тем временем Владимир и Степан курили на лестничной клетке, ожидая дам.

— Ну, как ты? — спросил Владимир, выпуская дым в холодный воздух подъезда.

— Володя, я… я летаю, — признался Степан, и его лицо расплылось в широкой улыбке. — Знаешь, я утром просыпаюсь, смотрю — они спят. Ванька носом сопит, Хильда руку под щеку положила. И тихо так. И страха нет. Я ради этого момента, кажется, всю войну прошел.

— Береги их, Степа.

— Головой отвечаю. А ты? Ты какой-то… — Степан прищурился. — Светлый ты сегодня. Глаза блестят. Сценарий новый придумал?

Владимир улыбнулся, вспомнив утренние лучи солнца на коже Али.

— Придумал, Степа. Самый лучший сценарий. Называется «Жизнь».

Дверь открылась, и на площадку выпорхнули женщины и дети.

— Господа офицеры! — скомандовала Аля. — Экипажи поданы. Коляску мне спустите, пожалуйста.

Бульварное кольцо встретило их звоном трамваев и скрипом снега под сотнями ног. Москвичи высыпали на улицы целыми семьями. Казалось, город решил взять реванш за серые военные годы, за страх, за лишения.

Они шли пестрой, веселой процессией.

Впереди, взявшись за руки, бежал Ганс-Ваня. Он был в восторге. Для мальчика, который помнил только руины Берлина и тесный двор общежития, центр Москвы казался сказочным царством.

— Папа Степа! — кричал он, указывая варежкой на красивое здание с колоннами. — Это дворец? Там король живет?

Степан, шагавший рядом с Хильдой и поддерживавший её под локоть так бережно, словно она была сделана из тончайшего фарфора, важно раздувал щеки.

— Какой король, Ванька? У нас королей нет. Это гастроном. Магазин такой. Там колбасу дают и сыр.

— Магазин как дворец… — восхищенно тянул Ганс. — *Wunderschön*… ой, то есть красиво!

— Красиво, сынок, — кивал Степан. — Москва — она такая. Златоглавая.

Владимир и Аля шли чуть позади, толкая высокую плетеную коляску, в которой, укутанный в пуховое одеяло, восседал Юра, обозревая мир с видом императора.

Владимир шел, подставив лицо солнцу. Он чувствовал локоть Али, прижатый к его боку. Они не говорили о высоких материях. Их разговор был соткан из полуулыбок, взглядов и касаний.

— Не замерзла? — спрашивал он, поправляя ей воротник.

— С тобой не замерзнешь, — отвечала она, и в её голосе звучало эхо их утренней страсти. — Ты сегодня горячий, Леманский. Прямо печка.

— Это я от тебя зарядился. Ты мой аккумулятор.

Они проходили мимо заснеженных лавочек, мимо памятника Грибоедову. Аля вдруг остановилась.

— Володя, смотри. Снегири.

На ветке рябины, припорошенной снегом, сидели красные, пухлые птицы, похожие на елочные шары.

— К счастью, — уверенно сказал Владимир. — Снегири — это к хорошим новостям.

Аля посмотрела на него снизу вверх.

— А у нас будут еще новости? Кроме тех, что мы уже знаем?

— Будут, Аль. Я обещаю. Мы еще дом построим. И на море поедем. В Крым. Ты была в Крыму?

— Никогда.

— Там море синее-синее. И кипарисы. И воздух пахнет лавандой. Мы поедем туда все вместе. Следующим летом. Я гонорар получу за «Сплав» и куплю путевки. Дикарями поедем, с палатками. Степан костер разводить будет, а мы — звезды считать.

— Ты фантазер, — улыбнулась она. — Но мне нравятся твои фантазии.

Впереди Степан что-то объяснял Хильде, размахивая свободной рукой. Хильда смеялась, прикрывая рот варежкой. Она больше не озиралась испуганно. В этом огромном городе, рядом с этим огромным русским медведем, она чувствовала себя защищенной.

Владимир смотрел на них и думал о том, что это и есть настоящая магия кино — только в реальности. Превратить врага в друга. Превратить страх в любовь.

Главный Универсальный Магазин — ГУМ — гудел как улей. Под стеклянными сводами, сквозь которые падали столбы солнечного света, текли реки людей. Здесь пахло духами, сдобой и тем неуловимым запахом достатка, которого так не хватало в обычной жизни.

— Так, — скомандовал Степан, когда они пробились к центру, к фонтану. — Всем стоять. Сейчас будет аттракцион.

Он исчез в толпе и через пять минут вернулся, неся в руках пять вафельных стаканчиков.

— Самое главное московское чудо, — объявил он, раздавая мороженое. — Пломбир. С розочкой.

Хильда осторожно взяла стаканчик. Она помнила вкус эрзац-продуктов, вкус брюквы, вкус американской тушенки. Но мороженого она не ела с тридцать девятого года.

Она лизнула холодную, сладкую верхушку.

Её глаза расширились.

— Боже мой… — прошептала она. — Это… это вкус детства.

— Ешь, Хильда, ешь, — подбадривал Степан, глядя на неё с обожанием. — Это тебе не сахарин. Это сливки. Натуральные.

Ганс уже вовсю расправлялся со своей порцией, перемазавшись до ушей. Юра в коляске требовательно тянул ручки к лакомству. Аля отломила кусочек вафли с каплей мороженого и дала сыну. Малыш чмокнул и зажмурился от удовольствия.

Хильда ела, и на кончике её носа осталась маленькая белая капля крема. Она этого не заметила.

Степан заметил. Он перестал жевать. В его взгляде появилась такая пронзительная нежность, что Владимир, наблюдавший за ними, деликатно отвернулся.

— У тебя тут… — хрипло сказал Степан.

Он не стал говорить «вытри». Он протянул свою большую, грубую ладонь и бережно, одним пальцем, снял капельку с её носа. А потом, забыв, что они в центре Москвы, забыв про бдительных граждан и милицию, наклонился и поцеловал её в этот самый холодный, сладкий нос.

Хильда покраснела так, что стала похожа на девочку.

— Степан… Люди смотрят…

— Пусть смотрят, — буркнул он, выпрямляясь и оглядывая толпу вызывающим взглядом. — Пусть завидуют. У меня самая сладкая жена в Советском Союзе.

Владимир обнял Алю за талию.

— Видишь? — шепнул он ей. — Ученик превзошел учителя.

— Они счастливы, Володя. По-настоящему.

Они вышли из ГУМа на Красную площадь.

Простор ударил в глаза. Кремлевские стены пылали красным на фоне синего неба. Купола Василия Блаженного казались леденцами, созданными кондитерами-великанами.

Ганс замер. Он задрал голову, и шапка съехала ему на затылок.

— Это… это Кремль? — спросил он шепотом.

— Кремль, брат, — ответил Степан. — Сердце.

— А Сталин там?

Степан и Владимир переглянулись.

— Там, — сказал Владимир. — Работает.

— Он строгий? — спросил Ганс.

— Строгий, — кивнул Степан. — Но справедливый. Если ты хороший человек и кашу ешь — он не тронет.

Это была ложь, и они оба это знали. Но в такой день правда была не нужна. Нужна была легенда. Легенда о добром царе и счастливой стране.

— Мы победили, Аль, — тихо сказал Владимир, глядя на Спасскую башню. — Не в сорок пятом. А сейчас. Вот, смотри. Немецкий мальчик стоит на Красной площади и ест мороженое. И никто в него не стреляет. Вот это и есть победа.

Аля сжала его руку.

— Жаль, что эта победа такая хрупкая, Володя. Как лед на реке.

— Лед крепкий. Мы выдержим.

На Васильевском спуске стоял старый фотограф с деревянной треногой и черным ящиком камеры, похожим на скворечник. Рядом висел плакат: «Моментальное фото. Память на века».

— Стоять! — скомандовал Владимир. — Это нам нужно. Для истории.

Он подошел к фотографу.

— Отец, сделаешь групповой портрет? Чтобы красиво, с Кремлем и с душой.

— Сделаем, гражданин, — прошамкал фотограф, поправляя нарукавники. — Рассаживайтесь. Дам вперед, кавалеры в арьергард.

Началась веселая суета.

— Хильда, в центр! — распоряжался Владимир. — Ты у нас центр композиции. Синее платье должно быть видно, расстегни пальто чуть-чуть. Вот так. Степа, Ваньку на плечи сажай!

Степан подхватил Ганса, взметнул его в небо. Мальчишка визжал от восторга, болтая валенками у отцовских ушей.

— Аля, Юру на руки. И встань рядом с Хильдой. Вот так. Плечом к плечу.

Владимир встал с краю, обнимая Алю. Степан, возвышаясь как колосс с Гансом на плечах, встал с другой стороны. Хильда оказалась в центре, защищенная со всех сторон.

— Внимание! — крикнул фотограф, накрываясь черной тряпкой. — Сейчас вылетит птичка! Улыбаемся!

В этот момент Ганс, который сидел на плечах у Степана, решил пошутить. Он сдернул с отца кепку и надел её на себя, козырьком назад.

Степан ойкнул, потянулся за кепкой, Ганс захохотал, Хильда прыснула, прикрывая рот ладонью. Аля смеялась, глядя на Владимира, а Юра, решив поддержать компанию, громко агукнул.

— Есть! — щелкнул затвор.

Фотограф вынырнул из-под тряпки.

— Ну, граждане, вы даете. Я просил смирно, а вы цирк устроили. Но… — он хитро прищурился. — Живо получилось. Сейчас проявим.

Через пять минут он протянул им еще влажный, пахнущий химикатами снимок.

На черно-белом квадратике бумаги застыло мгновение абсолютного счастья. Они не стояли по стойке смирно. Они были живыми. Смазанная рука Степана, хохочущий Ганс в огромной кепке, смущенная и счастливая улыбка Хильды, сияющая Аля и Владимир, который смотрел не в объектив, а на свою жену.

На заднем плане, в мягком расфокусе, высился Кремль, но он не давил. Он был просто декорацией для этих людей.

— Держи, Степа, — Владимир отдал снимок другу. — Это твой талисман. Храни.

Степан взял фотокарточку двумя пальцами, боясь испачкать.

— В рамку вставлю, — серьезно сказал он. — Над кроватью повешу. Чтобы помнить: мы банда.

Солнце начало клониться к закату, окрашивая снег в розовые тона. Мороз крепчал. Ноги начинали подмерзать, а щеки горели огнем.

— Пора греться, — решил Владимир. — Я знаю одно место. Тут, на Пятницкой. Пельменная. Не ресторан, конечно, но пельмени там знатные. С уксусом.

Пельменная встретила их густым паром, запахом вареного теста, лаврового листа и мокрых пальто. Окна запотели, на подоконниках стояли лужицы воды. Было шумно, людно, но нашлось два свободных столика в углу.

Они сдвинули столы. Степан сходил к раздаче, вернулся с подносом, уставленным тарелками.

— Налетай! — скомандовал он. — Горячие, с пылу с жару. И сметана, смотри, густая, ложка стоит!

Мужчины взяли себе по сто грамм «для сугреву», женщины — горячий чай в граненых стаканах.

Пельмени были божественными. Ганс накалывал скользкие шарики на вилку, дул на них и отправлял в рот целиком, жмурясь от удовольствия. Юра грыз сушку.

Степан, разморенный теплом, едой и водкой, расстегнул ворот рубашки. Он обвел взглядом свою компанию.

— Хорошо сидим, — сказал он благодушно. — Душевно. Знаешь, Володя, о чем я думаю?

— О чем, Степа?

— Вот дадут нам комнату побольше… В министерстве обещали расширение жилплощади. Хильда швейную машинку хочет. «Зингер». Я узнавал — можно достать трофейную, но лучше нашу, подольскую, она надежнее. Куплю ей машинку. Будет шить. Она мастерица.

Хильда улыбнулась, положив руку на его кулак, лежащий на столе.

— А еще, — продолжал мечтать Степан, и глаза его затуманились, — мотоцикл хочу. С коляской. «Иж» или, если повезет, трофейный BMW. Посажу Ваньку в люльку, Хильду сзади — и на рыбалку. Куда-нибудь на Оку. Палатку поставим, ухи наварим… Ванька, ты рыбу ловить умеешь?

— Нет, — с набитым ртом ответил Ганс.

— Научу! — Степан ударил кулаком по столу, но не зло, а азартно. — Мужик должен уметь добывать еду. И костер жечь. И узлы вязать. Эх, заживем мы, братцы!

Владимир слушал его и улыбался. Но внутри него, там, где жил Альберт, шевельнулась легкая тень грусти. Он знал: 1950 год будет непростым. Начинается война в Корее. Гайки будут закручивать еще сильнее.

Но сейчас, глядя на Степана, строящего планы о мотоцикле и рыбалке, Владимир верил: они прорвутся. У Степана была броня — его простота и его любовь. Такая броня крепче танковой.

— Заживем, Степа, — сказал Владимир, поднимая свою рюмку. — Обязательно заживем. За твой мотоцикл. И за «Зингер».

— И за нас! — добавил Степан. — За нашу стаю.

Они вышли из пельменной, когда на город опустились синие сумерки. Москва зажгла огни. Фонари отбрасывали на снег желтые круги света. В окнах домов загорались абажуры.

Они шли к метро, уставшие, сытые и счастливые.

Аля взяла Владимира под руку, прижалась к нему всем телом.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— За что? — удивился он.

— За этот день. Он был… идеальным. Как в кино. Только лучше, потому что по-настоящему.

— Это только начало, Аль. У нас будет еще тысяча таких дней.

— Я знаю. Но этот я запомню навсегда.

Они остановились у входа в метро «Новокузнецкая».

— Ну что, разбегаемся? — спросил Степан. — Вам на Покровку, нам на ВДНХ.

— До завтра, Степа, — Владимир пожал ему руку. — Завтра в студию. Новый проект обсуждать.

— Есть, товарищ начальник. Прибуду без опозданий.

Хильда подошла к Але. Они обнялись.

— Спасибо за брошь, — шепнула Хильда. — Я чувствовала себя королевой.

— Оставь себе, — так же шепотом ответила Аля. — Это подарок. Носи на счастье.

Хильда хотела возразить, но Аля приложила палец к губам.

— Не спорь. Сестры подарки не возвращают.

Ганс, сонный, но довольный, помахал рукой.

— Пока, дядя Володя! Пока, тетя Аля! Юрка, пока!

Семья Кривошеевых скрылась за тяжелыми дубовыми дверями метро.

Владимир и Аля остались одни на улице. Снег продолжал падать, но теперь он был ленивым, медленным.

Владимир посмотрел на жену. В свете фонаря её лицо казалось юным и безмятежным.

— Домой? — спросил он.

— Домой, — кивнула она. — На наш остров.

Они пошли по заснеженной улице, толкая коляску. Вокруг шумела огромная, сложная, опасная страна. Но внутри их маленького круга царил покой.

В этот день они не просто погуляли. Они наелись счастья впрок. Они создали запас прочности, которого хватит на долгие зимние месяцы. И Владимир, человек из будущего, знал: эта инвестиция — самая надежная из всех возможных.

Потому что память о вкусе пломбира на морозе и смехе на Красной площади — это то, что держит человека на плаву, когда вода подступает к горлу.

— Я люблю тебя, — сказал он просто.

— И я тебя, — ответила она.

И они пошли дальше, оставляя за собой две цепочки следов и след от колес коляски, которые уходили в темноту, но вели к свету.