Режиссер из 45 III

Глава 19

Пятничный вечер на Покровке опустился на город мягко, словно кто-то накрыл Москву пуховым платком. За окнами, где в синих сумерках кружился густой снег, жизнь замирала, пряталась по норам, сворачивалась калачиком.

В квартире Леманских было тихо. Той особенной, чуткой тишиной, какая бывает в доме, где только что с огромным трудом уложили спать маленького ребенка.

Аля вышла из детской на цыпочках, притворив дверь так осторожно, чтобы даже язычок замка не щёлкнул. Она прислонилась спиной к косяку и выдохнула. Юра, у которого резались зубы, капризничал весь день. Он требовал рук, тепла и бесконечного укачивания.

Сейчас, в этой тишине, Аля особенно остро чувствовала свое одиночество. Ей некому было позвонить, некому «сдать» внука на выходные. Она была сиротой. Её родители сгинули еще в тридцатых, оставив ей в наследство только старый фотоальбом и привычку рассчитывать на себя. Мать Володи, которая обычно с радостью помогала, сейчас слегла с тяжелым гриппом и категорически запретила привозить к ней «карапуза», боясь заразить единственного внука.

— Ну вот, — прошептала Аля своему отражению в темном стекле коридорного окна. — Ты одна на вахте.

Но сегодня она не хотела быть просто уставшей матерью. Сегодня она ждала мужа. И не просто мужа, который принесет зарплату и устало уткнется в газету. Она ждала того человека, которого любила больше жизни и который, она видела это, медленно замерзал изнутри.

После триумфа «Сплава», после Сталинской премии, после всей этой грязи с собраниями и чистками, Володя стал другим. Он стал похож на натянутую струну, готовую лопнуть. Он приходил домой, улыбался, играл с сыном, но глаза его оставались темными, как колодцы.

Аля решила: сегодня она его отогреет. Чего бы это ни стоило.

Она пошла в спальню, открыла шкаф. Там, в глубине, висело «то самое» вишневое платье из креп-жоржета. Довоенное. Чудом сохранившееся. Она не надевала его с сорок первого года.

Аля сбросила домашний халат. Критически осмотрела себя в зеркало трюмо. Похудела, конечно. Ключицы торчат. Но кожа всё такая же белая, и волосы, если их распустить…

Она надела платье. Шелк холодил кожу, напоминая о временах, когда они были беззаботны. Распустила тугой пучок, позволив каштановым волнам упасть на плечи. Достала заветный флакон «Красной Москвы» — каплю за уши, каплю на запястья, каплю в ложбинку груди.

На кухне уже был накрыт стол. Не богато, по-советски, но с любовью. Скатерть с вышивкой ришелье. Бутылка «Цинандали», которую Володя привез из командировки. Тонко нарезанный сыр (Аля отстояла за ним час в Елисеевском), пара мандаринов и плитка шоколада «Гвардейский».

Она зажгла две свечи, вставив их в старый медный подсвечник. Электричество включать не стала.

Села и стала ждать.

Часы в коридоре пробили восемь. Потом половину девятого. Володя задерживался. Аля не волновалась — она знала, что совещания в Министерстве могут затягиваться до ночи. Она просто сидела, глядя на пламя свечи, и собирала внутри себя тепло, чтобы отдать его ему. Весь, без остатка.

Ключ в замке повернулся в без пятнадцати девять. Тихо, чтобы не разбудить сына.

Владимир вошел в прихожую, стряхивая снег с кепки. Он был серым от усталости. Плечи опущены, в уголках губ — горькая складка. Весь день он провел в кабинетах, согласовывая сценарии, подписывая бумаги, слушая идеологические наставления Суслова. Он чувствовал себя выжатым лимоном, из которого выдавили даже цедру.

— Аль, я дома, — шепнул он, стаскивая тяжелое пальто. — Юрка спит?

— Тсс… — Аля вышла из полумрака коридора.

Владимир поднял голову и замер.

В неверном свете, падавшем из кухни, перед ним стояла не замученная бытом жена, а видение. Женщина в вишневом платье, с распущенными волосами, пахнущая духами и праздником.

— Аль… — он растерянно моргнул. — Ты… У нас гости? Или я дату забыл?

— Гостей нет, — она подошла к нему вплотную, положила руки на плечи поверх пиджака. — И дату ты не забыл. Просто сегодня пятница. И мы живы. Разве это не повод?

Владимир смотрел на неё, и ледяная корка в его глазах дала трещину.

— Ты красивая, — выдохнул он. — Господи, какая ты красивая. А я… я грязный, Аль. Я насквозь прокурен этой министерской дрянью.

— Так иди умойся. Смой с себя Министерство. А я пока вино открою.

Через десять минут он вошел на кухню. Без пиджака, в расстегнутой рубашке, с мокрыми волосами. Он выглядел моложе.

Кухня преобразилась. Свечи горели, отражаясь в темном стекле окна. На столе мерцали бокалы. Это был маленький остров уюта, отгороженный от огромной, холодной страны толстыми стенами дома на Покровке.

— Садись, — Аля налила ему вина. — И молчи. Ни слова о работе. Ни слова о Большакове, о планах, о пленке. Я хочу видеть мужа, а не лауреата.

Владимир сделал глоток холодного, терпкого вина. Закрыл глаза.

— Хорошо… — прошептал он. — Как же хорошо. Знаешь, я шел домой и думал, что упаду прямо в коридоре. Ног не чувствовал.

— А теперь?

— А теперь чувствую. Ты волшебница, Аля.

Она села напротив, подперла щеку рукой.

— Я не волшебница, Володя. Я просто женщина, которая тебя любит. Ешь сыр. Ты, небось, с обеда маковой росинки во рту не держал.

Они сидели, тихо разговаривая о пустяках. О том, что Юра научился говорить «дай», о том, что маме Володи стало лучше, но врач велел еще полежать. О том, какую елку они поставят на Новый год.

Но Аля видела: внутри него сидит заноза. Та самая, история со Штерном. Предательство, которое он совершил ради их безопасности, но которое не мог себе простить.

Она протянула руку через стол, накрыла его ладонь своей.

— Володя… Посмотри на меня.

Он поднял глаза. В них снова плеснулась тоска.

— Что, родная?

— Перестань себя есть. Я слышу, как ты скрипишь шестеренками даже когда молчишь.

Он дернулся, хотел убрать руку, но она удержала.

— Я не ем, Аль. Я просто… Я думаю, имею ли я право вот так сидеть. Пить вино. Смотреть на тебя. Когда другие…

— Штерн? — тихо спросила она.

Владимир вздрогнул.

— Ты знаешь?

— Я всё знаю. Я читала газеты. И я знаю тебя.

Владимир опустил голову.

— Я подлец, Аля. Я выступил против него. Я сказал то, что они хотели услышать. Я добил лежачего. Человека, который верил мне. Я чувствую себя… зачумленным.

— А почему ты это сделал? — её голос был спокойным, ровным.

— Ты знаешь почему. Ради вас. Ради Степана. Ради Хильды. Если бы я пошел против течения, нас бы всех снесло.

— Вот именно.

Аля встала, обошла стол и обняла его со спины, прижавшись щекой к его макушке.

— Слушай меня, Владимир Леманский. Ты — не подлец. Ты — капитан корабля во время шторма. У тебя на борту пассажиры. Я, Юра, Степа, Ганс. Шторм такой, что корабль тонет. Чтобы спасти людей, капитан должен выбросить за борт груз. Ценный груз. Книги, картины… друзей.

Владимир судорожно вздохнул.

— Это цинично, Аля. Штерн — живой человек.

— Да. И нам с этим жить. Это шрам, Володя. Шрам на совести. Но ты принял удар на себя. Ты испачкал руки, чтобы мы остались чистыми и живыми. Ты думаешь, я бы любила тебя больше, если бы ты остался «честным», но мы бы все поехали в теплушках на восток? Нет. Я люблю тебя за то, что ты грызешь эту землю ради нас.

Она целовала его в висок, в шею, гладила плечи.

— Ты мой защитник. Моя стена. И я никому не позволю — даже тебе самому — ковырять эту стену. Прости себя. Я тебя простила. Бог, если он есть, простит. А история… история рассудит.

Владимир повернулся, уткнулся лицом в её живот, в прохладный шелк платья. Его плечи дрогнули.

— Аля… Откуда в тебе столько силы? Ты же одна. У тебя никого нет, кроме меня.

— Поэтому и сила. Потому что ты — это всё, что у меня есть. Ты и Юра. У меня нет тылов, Володя. Нет мамы с папой, к которым можно убежать поплакать. У меня есть только наш остров. И я буду защищать его зубами.

Владимир сидел, обнимая её, и чувствовал, как тяжелый, свинцовый ком в груди начинает таять. Она отпускала ему грех. Не именем партии, а именем любви и выживания.

— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что ты есть.

— Я есть. И я буду. А теперь… — она отстранилась, лукаво улыбнулась. — Лауреат Леманский, пригласите даму на танец.

— Здесь? — удивился он. — Юрку разбудим.

— А мы тихо. Без музыки. Под музыку ветра.

Владимир встал. В кухне было тесно, но для них двоих места хватало. Он положил руки ей на талию. Она обвила его шею.

Они двигались в полной тишине, едва переступая ногами в шерстяных носках по деревянному полу. Свечи догорали, отбрасывая длинные тени. За окном мела метель, но здесь было тепло.

Владимир вдыхал запах её духов — «Красная Москва», смешанная с запахом её кожи, молока (она все еще иногда подкармливала Юру) и ванили. Этот запах был лучшим антидотом от яда эпохи.

— Знаешь, — прошептал он ей на ухо. — Я хочу рассказать тебе сказку.

— Сказку? — она улыбнулась. — На ночь?

— Да. Про одного человека.

— Рассказывай. Я люблю твои сказки. Они всегда похожи на правду.

— Жил-был человек. Далеко отсюда. Не в пространстве, а во времени. В будущем. Там люди летали к звездам, лечили рак одной таблеткой и не знали, что такое голод.

Аля прижалась к нему крепче.

— Хорошее место. Коммунизм?

— Вроде того. Но этот человек… Он был там ужасно одинок. Вокруг были умные машины, счастливые лица, но поговорить было не с кем. Душа у него болела. Тоска была такая, хоть волком вой на их искусственные луны.

— И что он сделал?

— Он сбежал. Прыгнул в прошлое. В темное, холодное, страшное время. Туда, где война, где страх, где предательства.

— Сумасшедший, — прошептала Аля. — Зачем?

— Чтобы найти Её. Он знал, что Она живет здесь. Он видел её на старой выцветшей фотографии в архиве. Женщину с глазами, в которых отражается небо. И он решил: лучше один день с ней в аду, чем вечность в раю без неё.

Они остановились. Владимир смотрел ей в глаза, блестевшие в полумраке.

— И он нашел её?

— Нашел. Она была сиротой. У неё никого не было. Но когда она обнимала его, он чувствовал себя бессмертным. Он понял, что не прогадал. Потому что рай — это не где тепло и сыто. Рай — это где тебя понимают без слов.

Аля провела пальцем по его губам. В её взгляде было странное выражение — смесь догадки, веры и бесконечной нежности.

— Значит, он счастлив? Этот человек из будущего?

— Счастлив. Пока она рядом.

— Она никуда не денется, — серьезно сказала Аля. — Она же сирота. Куда ей идти с собственного острова?

Она потянула его за руку.

— Пойдем. Свечи догорели.

Они прошли в спальню на цыпочках. В углу, в кроватке, тихо посапывал Юра, раскинув ручки. Владимир на секунду задержался, поправил одеяльце. Сын. Частичка его и Али. Маленький якорь, который держал его в этом времени крепче любых цепей.

В спальне горела только зеленая лампа на столе, прикрытая газетой, чтобы свет не бил в глаза.

Аля расстегнула молнию на платье. Вишневый шелк скользнул вниз, открывая белизну плеч и спины. Она осталась в простой сорочке.

Владимир подошел к ней. Он не чувствовал никакой похоти, только огромную, затапливающую нежность.

Они легли под теплое ватное одеяло. Кровать скрипнула, и они оба замерли, прислушиваясь к дыханию сына. Юра завозился, но не проснулся.

— Тихо… — шепнула Аля, прижимаясь к нему всем телом.

В этой ночи не было места громким словам и резким движениям. Их близость была похожа на разговор шепотом. Медленные, осторожные касания. Поцелуи, в которых было больше благодарности, чем страсти.

Они словно лечили друг друга. Аля забирала его боль, его страх, его вину. Владимир отдавал ей свою силу, свою уверенность, свою память о будущем, где всё будет хорошо.

— Я люблю тебя, — беззвучно, одними губами произнес он, глядя в её лицо, освещенное зеленым светом лампы.

— Я знаю, — так же беззвучно ответила она. — Спи. Ты дома.

Когда она уснула, положив голову ему на плечо, Владимир еще долго лежал с открытыми глазами. Он слушал дыхание жены и сына. Слушал, как за окном воет ветер в проводах.

1949 год. Страшное время. Время, когда ломают хребты и души. Но здесь, на этом диване, под старым одеялом, было место, где время не имело власти.

Он осторожно высвободил руку. Дотянулся до тумбочки, где лежал его блокнот. Взял карандаш.

В тусклом свете, пробивающемся сквозь газету на абажуре, он написал:

*'24 декабря 1949 года.*

*Я думал, что пришел сюда менять историю. Спасать мир. Глупец. Я пришел сюда, чтобы она спасла меня.*

*Сегодня я понял главное: у человека не может быть великой цели, если ему некуда возвращаться вечером. Моя цель спит рядом. Моя цель сопит в кроватке.*

*И ради них я буду врать, буду изворачиваться, буду снимать «сталь» и хвалить партию. Я стану хамелеоном. Но внутри, под кожей, я останусь тем, кого она любит.*

*Альберт исчез. Есть только Владимир. И он счастлив'.*

Он положил блокнот. Выключил лампу.

Темнота стала мягкой и уютной. Владимир обнял жену, вдохнул запах её волос и закрыл глаза. Завтра будет новый бой. Но сегодня он был в крепости. И комендант этой крепости — хрупкая женщина в вишневом платье — только что выдала ему мандат на жизнь.

Утро прокралось в комнату не серым, казенным светом, а редким для московского декабря золотистым лучом, который, пробившись сквозь морозный узор на стекле, упал прямо на подушку.

Владимир проснулся первым. И сразу почувствовал это: тяжесть, давившая на плечи последние месяцы, исчезла. Словно ночной разговор, слезы и нежность Али выжгли весь шлак, оставив внутри только чистую, звонкую сталь. Он был полон сил. Той особой, злой и веселой мужской энергии, которая требует действия.

Он повернул голову. Аля спала рядом, разметавшись, одна рука свесилась с кровати, лямка сорочки сползла, обнажая плечо. В утреннем свете её кожа казалась полупрозрачной, светящейся изнутри.

Владимир приподнялся на локте. Он смотрел на неё, как смотрит голодный на хлеб, как смотрит спасенный на берег.

Он наклонился и коснулся губами её плеча. Едва ощутимо, самым краем губ. Она во сне повела плечом, сладко вздохнула, но не проснулась.

Тогда он поцеловал её в ямку за ухом — там, где еще жил запах «Красной Москвы» и её собственной теплой сонной кожи.

Аля открыла глаза. В них не было испуга или непонимания. В них сразу плеснулась узнавание и ответная нежность. Она улыбнулась — лениво, по-кошачьи.

— Ты чего?.. — одними губами спросила она.

Вместо ответа Владимир накрыл её рот своим поцелуем. Это был не утренний «дежурный» поцелуй. Он целовал её жадно, глубоко, с какой-то отчаянной ненасытностью, словно хотел выпить её дыхание до дна. Он пил её, как воду после долгого перехода через пустыню, не в силах оторваться.

Его руки, широкие, сильные руки, которые вчера еще дрожали от нервного напряжения, теперь двигались уверенно и властно. Пальцы скользнули под тонкую ткань сорочки, оглаживая бедро, талию, поднимаясь выше, к груди. Он касался её так, словно видел впервые. Словно изучал карту новой, неизведанной земли, которую нужно срочно, немедленно присвоить.

Аля выгнулась ему навстречу, её пальцы зарылись в его волосы. У неё вырвался стон, но Владимир тут же накрыл её губы ладонью.

— Тсс… — прошептал он ей прямо в ухо, опаляя горячим дыханием. — Карапуз…

Аля кивнула, глаза её заблестели озорным, шальным блеском.

Они стали заговорщиками. В комнате, где в метре от них в своей кроватке сопел Юра, началась их тайная, бесшумная игра.

Владимир стянул с неё сорочку — медленно, наслаждаясь тем, как ткань скользит по телу. Его взгляд скользил следом, жадный, восхищенный, собственнический.

— Иди ко мне, — беззвучно, артикулируя только губами, позвала она.

Они переместились в центр кровати, двигаясь плавно и осторожно, как две тени, как мышки, боящиеся скрипнуть половицей. Но в этой тишине страсти было больше, чем в любом крике.

Каждое движение было выверено до миллиметра, чтобы кровать не скрипнула. Это ограничение только разжигало огонь. Владимир нависал над ней, его мышцы были напряжены, кожа горела. Он целовал её шею, ключицы, грудь, спускаясь ниже, и каждый его поцелуй был печатью: «Моя. Моя. Моя».

Аля кусала губы, чтобы не закричать. Её ногти впивались в его спину, оставляя следы, которые он обнаружит только вечером. Она плавилась под его руками, податливая и страстная, отзываясь на каждое его движение всем телом.

В их близости сейчас не было ничего от «советских граждан», от «лауреата» и «библиотекаря». Были только Мужчина и Женщина, древние, как мир, сплетенные в единый узел в лучах утреннего солнца.

Владимир двигался ритмично, но мягко, сдерживая свою силу, чтобы не нарушить тишину, и от этого сдерживания удовольствие становилось острым, почти невыносимым. Он смотрел ей в глаза, и видел там свое отражение — сильного, любимого, живого.

Когда волна накрыла их, они замерли, вцепившись друг в друга, дрожа от напряжения. Ни звука. Только сбитое, хриплое дыхание, стук сердец, который, казалось, был громче настенных часов, и судорожно сжатые пальцы.

Владимир уткнулся лицом в её разметавшиеся волосы, вдыхая запах любви и утра. Он чувствовал, как пульсирует жилка на её шее.

Через минуту, когда дыхание немного выровнялось, Аля потянулась и поцеловала его в нос. Её глаза сияли.

— Хулиган, — прошептала она с восхищением. — Разбудишь директора.

— Не разбужу, — так же шепотом ответил он, осторожно укладываясь рядом и прижимая её к себе, словно самое дорогое сокровище. — Мы же разведчики. Трофейные люди.

Он провел ладонью по её бедру, все еще не в силах отпустить. Внутри него бурлила жизнь. Он был готов свернуть горы, переписать сотню сценариев, обмануть всех министров мира — лишь бы это утро повторялось снова и снова.

Но этого оказалось мало. Того первого, нежного и осторожного единения было недостаточно, чтобы утолить голод, копившийся месяцами. Владимир чувствовал, как внутри него, под слоем только что обретенного покоя, снова поднимается горячая, темная волна. Ему хотелось не просто нежности — ему нужна была власть над моментом, над ней, над самой жизнью, которая пыталась их сломать.

Он не дал Але натянуть одеяло. Резким, но текучим движением он отбросил его в ноги, обнажая её полностью в лучах смелого утреннего солнца.

Аля ахнула, инстинктивно пытаясь прикрыться руками — в 1949 году такая нагота при свете дня казалась чем-то запредельным, почти порочным. Но Владимир перехватил её запястья. Мягко, но непреклонно он отвел её руки в стороны, прижимая их к подушке.

— Не прячься, — его шепот был похож на приказ. — Я хочу видеть тебя. Всю.

Его взгляд скользил по её телу, и это прикосновение глаз было почти физическим. Он смотрел на неё с восхищением, граничащим с бесстыдством, словно снимал самый откровенный, самый запретный кадр в своей жизни. Кадр, который никогда не пропустит ни одна цензура, но который останется на сетчатке навсегда.

— Володя… — выдохнула она, и её щеки залил густой, жаркий румянец. — Светло же…

— Пусть, — он наклонился, касаясь губами ложбинки меж ключиц. — Пусть солнце завидует.

Его пальцы начали свое путешествие. Медленно, дразняще. Они очерчивали контур груди, едва касаясь кожи подушечками, отчего по телу Али пробежала крупная дрожь. Он чувствовал, как твердеют под его пальцами соски, как сбивается её дыхание. Это была игра на грани фола, на грани того, что дозволено благопристойным советским супругам. Но они сейчас не были супругами. Они были любовниками, крадущими у вечности запретный плод.

Он спускался ниже. Его ладони, горячие и широкие, сжимали её талию, оглаживали бедра, оставляя на коже невидимые ожоги. Он изучал её с дотошностью скульптора, который лепит богиню, и с жадностью варвара, который эту богиню похищает.

Аля закусила губу до боли, чтобы не застонать в голос. Её бедра сами собой подались навстречу его рукам. Это было невыносимо сладко и стыдно одновременно — лежать вот так, распятой его желанием, открытой солнцу и его глазам, чувствовать, как его пальцы проникают туда, где пульсировал сам источник её женственности.

Владимир видел, как меняется её лицо. Видел, как маска спокойной жены и матери слетает, уступая место чему-то дикому, древнему. Её зрачки расширились, поглощая радужку. Она металась по подушке, не в силах вырвать руки из его захвата, да и не желая этого.

— Моя… — шептал он, целуя нежную кожу на внутренней стороне бедра, поднимаясь выше, туда, где кожа была самой чувствительной. — Ничья больше. Только моя.

Его прикосновения стали требовательнее. Он дразнил её, доводя до пика и отступая, заставляя её выгибаться дугой в безмолвной мольбе. Это была пытка наслаждением. В тишине комнаты, нарушаемой лишь сопением сына, эта немая сцена страсти казалась громче взрыва.

Аля высвободила одну руку и вцепилась ему в волосы, притягивая к себе. Ей было мало его рук, мало его губ. Она хотела его тяжести, его вторжения.

— Володя… Пожалуйста… — её шепот был едва слышен, на грани ультразвука. — Я не могу больше… Сейчас…

И Леманский кивнул. Тут же поднялся над ней, глядя прямо в её затуманенные глаза. В этот момент в нем не было ничего от интеллигентного режиссёра. Это был мужчина, который берет свое право по праву сильного.

Он вошел в неё одним медленным, глубоким движением, до упора, до самого сердца. Аля запрокинула голову, её рот открылся в немом крике, который она заглушила, впившись зубами в собственное предплечье.

Мир сузился до размеров кровати. Ритм, который задал Владимир, был безжалостным. Он двигался резко, глубоко, выбивая из неё остатки разума. Кровать жалобно скрипнула, и Владимир мгновенно сменил тактику, не останавливаясь ни на секунду — он прижал её к матрасу своим весом, гася инерцию, переплетаясь с ней ногами, руками, дыханием.

Теперь это была борьба. Борьба двух тел, стремящихся стать одним. Пот катился по их спинам. Воздух в комнате, казалось, наэлектризовался, стал плотным и вязким.

Аля царапала его плечи, кусала его губы, подбородок, шею. Она забыла про стыд, про свет, про всё. Она была сплошным оголенным нервом.

Владимир чувствовал, как она сжимается вокруг него, пульсируя, требуя финала. Он держался из последних сил, растягивая эту сладкую агонию, наблюдая за тем, как искажается её лицо в предвкушении разрядки.

— Смотри на меня, — прохрипел он, глядя ей в глаза. — Смотри…

И когда её накрыло, когда её тело забилось в его руках, как пойманная птица, он отпустил себя. Финальные толчки были яростными, почти грубыми, выплескивающими всю его жизненную силу в неё, до капли.

Они замерли, тесно прижавшись друг к другу, мокрые, опустошенные и наполненные одновременно. Сердца колотились в унисон, гулко отдаваясь в ребрах.

Аля дышала тяжело, прерывисто, уткнувшись носом в его шею. На её плече алел след от его пальцев, на его спине саднили царапины.

Прошло несколько минут, прежде чем они смогли пошевелиться.

Владимир осторожно, чтобы не нарушить эту хрупкую тишину, поцеловал её во влажный висок.

— Бесстыдница, — с нежностью и восхищением шепнул он.

Аля подняла на него глаза. В них плескалась такая счастливая, пьяная истома, что он понял: теперь они точно защищены.

— У меня был хороший учитель, — прошептала она в ответ и, потянувшись, лизнула его в подбородок.

В кроватке завозился Юра, издавая требовательное кряхтение. Магия утра заканчивалась, уступая место дню. Но это было уже не важно. Главное они успели украсть.