Режиссер из 45 III

Глава 24

Осень 1951 года в Москве была торжественной и холодной, словно город уже застыл в ожидании чего-то монументального. Ветер гнал по брусчатке Красной площади сухие листья, шуршащие как страницы старых летописей.

Вызов в Кремль пришел, как всегда, внезапно. На этот раз не было ночных звонков и спешки. За Владимиром прислали длинный, лакированный ЗИС в полдень, прямо на студию «Мосфильм».

Его везли не на Лубянку, а в самое сердце империи — в кабинет секретаря ЦК Георгия Маленкова. После смерти Жданова и постепенного ухода Сталина от текущих дел, этот грузный человек с одутловатым лицом и мягкими, вкрадчивыми манерами становился одной из ключевых фигур государства.

Кабинет Маленкова подавлял величием. Дубовые панели, зеленые сукно, портрет Вождя в полстены и тишина, такая плотная, что казалось, здесь не летают даже мухи.

— Садитесь, товарищ Леманский, — голос Маленкова был тихим, почти домашним, что пугало больше, чем крик. — Чай?

— Спасибо, Георгий Максимилианович.

— Мы посмотрели ваш учебный фильм. «Найди шпиона». Впечатляет. И «Сплав» до сих пор в прокате крутят. Вы умеете убеждать, товарищ режиссёр. Умеете создавать… правильную реальность.

Маленков встал, подошел к огромной карте мира на стене.

— Обстановка сложная. Корея, НАТО, американские базы… Они пытаются взять нас в кольцо. Они говорят, что Россия — это варвары, что мы понимаем только силу, что у нас нет истории, кроме лаптей и бунтов. Нам нужно ответить. Не нотой МИДа. А искусством.

Он повернулся к Владимиру.

— Товарищ Сталин перечитывал недавно историю Византии. И обратил внимание на фигуру князя Олега. Вещий Олег. Собиратель земель. Тот, кто не побоялся бросить вызов самому Царьграду — центру тогдашнего «цивилизованного мира». И победил.

— Вы хотите фильм об Олеге? — догадался Владимир.

— Мы хотим эпос, товарищ Леманский. Легенду. Нам нужно показать, что русские витязи прибивали щиты на врата Константинополя, когда предки нынешних американцев еще сидели на деревьях. Это должен быть фильм-символ. Фильм-предупреждение. «Кто к нам с мечом придет…» — ну, вы помните. Невский уже был. Теперь нужен Олег.

Маленков подошел к столу, взял папку с тиснением герба.

— Бюджет неограничен. Консультанты — лучшие историки Академии наук. Срок — к XIX съезду партии. Справитесь?

Владимир взял папку. Он чувствовал ее тяжесть. Это был не просто сценарий. Это была охранная грамота. Пока он снимает любимую игрушку Кремля, пока он нужен Вождю как создатель мифов — ни один волос не упадет с головы Хильды, Степана или Ганса.

— Справлюсь, Георгий Максимилианович. Но мне нужен карт-бланш.

— В каком смысле?

— Масштаб. По летописи у Олега было две тысячи ладей. Чтобы показать такую армаду, мне нужны технологии, которых у нас пока нет. Мне нужна моя группа. И никаких «советчиков» из худсовета, которые будут считать гвозди.

Маленков чуть заметно улыбнулся.

— Вы наглец, Леманский. Но победителям наглость прощают. Действуйте. Щит должен быть на воротах. И этот щит должен сиять так, чтобы его увидели в Вашингтоне.

На «Мосфильме» началась паника, смешанная с восторгом. Новость о «неограниченном бюджете» разлетелась мгновенно. Художники-постановщики рисовали эскизы теремов и галер, костюмеры скупали парчу и меха по всей стране.

Но Владимир сидел в своем кабинете с закрытыми шторами, обложившись чертежами. Рядом сидели Степан и Хильда.

— Две тысячи кораблей… — Степан почесал затылок. — Володя, мы даже если весь флот на Балтике мобилизуем и перекрасим, столько не наберем. А строить макеты в натуральную величину… Мы полстраны без леса оставим.

— Мы не будем строить две тысячи, — сказал Владимир. — Мы построим пять.

— А остальные? — удивилась Хильда.

— А остальные мы нарисуем.

Владимир достал лист бумаги и карандаш.

— Смотрите. Это называется *Matte Painting*. Дорисовка.

Он начал объяснять технологию, которая в Голливуде уже использовалась, но в СССР была в зачаточном состоянии.

— Мы ставим камеру жестко на штатив. Перед объективом, на расстоянии двух метров, ставим стекло. Чистое, оптическое стекло. Хильда, это по твоей части. Ты рассчитываешь фокусное расстояние так, чтобы и стекло, и фон были в резкости.

Хильда кивнула, мгновенно включившись в задачу.

— Диафрагму придется зажимать до 16 или 22. Света нужно будет море.

— Света у нас будет море, потому что снимать будем в Крыму. На стекле художники рисуют армаду кораблей. Оставляем «окно» — прозрачный участок. Через это окно камера видит реальное море и наши пять настоящих ладей с актерами. Если совместить перспективу идеально — никто не отличит, где краска, а где дерево.

Степан смотрел на схему с восхищением.

— Иллюзион… — протянул он. — А как же движение? Нарисованные корабли не качаются.

— А мы их поставим на задний план, в дымку. А на переднем пустим настоящие. Глаз зрителя обмануть легко, Степа, если он *хочет* верить в величие.

— А корабли на колесах? — спросила Хильда, листая сценарий. — Тут написано: «И повелел Олег поставить корабли на колеса, и пошли они по суше под парусами».

— А вот это мы сделаем вживую. — У Владимира загорелись глаза. — Танки. Нам дадут списанные Т-34. Снимем башни, наварим каркасы, обошьем фанерой. Гусеницы замаскируем пылью и кустарником. Паруса надуем ветродуями от самолетов. Это будет такая атака, что у зрителя шапки слетят.

Работа закипела. Хильду официально оформили начальником цеха комбинированных съемок. Теперь её присутствие на площадке было не прихотью режиссера, а технической необходимостью. Её немецкая педантичность в расчетах оптики была незаменима для создания идеальной иллюзии.

Экспедиция в Крым напоминала переселение народов. Эшелон с декорациями, техникой, костюмами, лошадьми и людьми шел на юг двое суток.

Для Владимира это был не просто рабочий выезд. Он вез семью. Впервые за все время они ехали не прятаться, не бежать, а жить.

Аля сияла. Она никогда не видела моря. Всю дорогу она сидела у окна купе, рассказывая Юре и Ване сказки о дельфинах и пиратах.

Судак встретил их ослепительным солнцем, стрекотом цикад и запахом полыни, смешанным с йодом. Генуэзская крепость, возвышающаяся над бухтой, идеально подходила на роль стен Царьграда. Древние зубцы, башни, отвесные скалы — всё дышало историей.

Съемочный лагерь разбили прямо у подножия крепости, в Уютном. Владимиру, как главному режиссеру, выделили отдельный вагончик-люкс, стоявший почти у самой кромки прибоя.

— Смотри, Юра! — кричал Ваня, выбегая на пляж. — Оно большое! И мокрое!

Юра, которому шел третий год, замер перед набегающей волной. Потом с визгом бросился наутек, когда пена коснулась его сандалий.

Владимир стоял на берегу, обнимая Алю за плечи. Ветер трепал её светлое платье и его рубашку.

— Это и есть Царьград, Володя? — спросила она, щурясь от бликов на воде.

— Нет, Аль. Это лучше. Это свобода. Здесь, на краю земли, даже Кремль кажется далеким.

— Ты обещал мне это, помнишь? Тогда, зимой. Море, кипарисы.

— Я привык выполнять обещания. Особенно те, что даю тебе.

В лагере кипела жизнь. Плотники возводили дополнительные стены, бутафоры старили щиты, костюмеры сушили на солнце тысячи плащей. Степан и Хильда колдовали над огромными стеклянными рамами для дорисовки.

Владимир чувствовал себя полководцем. У него была армия — три полка солдат, выделенных для массовки, кавалерийский дивизион, флотилия катеров. Но, в отличие от реальных полководцев, его целью было не разрушение, а созидание.

Съемки ключевой сцены — «сухопутного плавания» — назначили на самый ветреный день.

Долина перед крепостью превратилась в поле битвы. Пять огромных макетов ладей, каждый размером с настоящий дом, стояли на скрытых танковых шасси. Паруса, сшитые из грубого холста, хлопали на ветру, как выстрелы.

Вокруг суетилась тысячная массовка. «Русичи» в кольчугах и шлемах, «греки» в хитонах. Дым-машины заволакивали горизонт, скрывая современный Судак.

— Мотор! — скомандовал Владимир в мегафон. — Танки, пошли! Ветродуи, полная мощность!

Земля дрогнула. Танковые дизели взревели, но их звук тонул в шуме авиационных пропеллеров, создающих ураган.

Корабли тронулись. Это было жуткое и величественное зрелище. Огромные ладьи, раскачиваясь на неровностях почвы, действительно «плыли» по степи, поднимая тучи пыли. Паруса надулись, таща за собой многотонные конструкции.

Степан сидел в люльке операторского крана, снимая сверху. Вторая камера, которой управляла Хильда (она научилась и этому), стояла в окопе, снимая снизу, чтобы колес точно не было видно, только нависающие кили.

— Византия, трепещи! — орал в камеру народный артист Симонов, игравший Олега, стоя на носу флагмана. Ветер рвал его плащ, борода развевалась.

И тут случилось непредвиденное.

Пиротехники, которые должны были изображать «греческий огонь» (взрывы перед кораблями), переборщили с зарядом. Или ветер сыграл злую шутку.

Огненный шар метнулся не в сторону, а прямо на парус соседней ладьи. Сухая ткань вспыхнула как порох.

— Пожар! — закричал кто-то в массовке. — Горим!

Корабль, идущий вторым номером, превратился в факел. Танкист внутри, ничего не видя, продолжал жать на газ. Горящая ладья неслась на «стены Царьграда».

На площадке могла начаться паника.

Но Владимир, стоявший на режиссерской вышке, мгновенно оценил ситуацию. Опасности для людей внутри танка не было — броня защитит. Массовка разбегается — это естественно. А кадр… Кадр был гениальным.

— Не стоп! — заорал он в мегафон так, что перекрыл рев моторов. — Не останавливать съемку! Камеры, работаем! Это атака! Олег сжигает корабли, чтобы устрашить врага!

Степан в небе понял его без слов. Он навел объектив на горящий корабль.

Горящая махина неслась вперед, разбрасывая искры. Парус догорал, каркас обнажался, но движение не прекращалось. Это выглядело как демоническая колесница апокалипсиса.

— Всем лежать! — командовал Владимир массовке. — Страх! Играем ужас! На вас идет огненная смерть!

«Греки» на стенах (статисты) реально испугались. Они шарахнулись от зубцов по-настоящему.

Танк остановился только тогда, когда пламя начало лизать фанерную обшивку борта. Из нижнего люка выскочил чумазый механик-водитель, матерясь. Пожарные расчеты, дежурившие на площадке, кинулись тушить.

— Стоп! Снято! — выдохнул Владимир.

Он спустился с вышки, ноги дрожали. К нему бежал помреж, бледный, трясущийся.

— Владимир Игоревич! ЧП! Сгорела декорация! Трибунал!

— Какой трибунал? — Владимир рассмеялся нервным, счастливым смехом. — Премию дадут. Ты видел этот кадр? Голливуд удавится от зависти. Мы сняли не просто поход, мы сняли ярость.

К нему подошел Степан, спустившийся с крана. Лицо у него было в копоти, но глаза сияли.

— Володя… Ну ты даешь. Я думал, ты остановишь.

— Испугался?

— Я? — Степан хмыкнул. — Я в танке горел, мне привычно. Но красиво, черт возьми. Хильда там, в окопе, молилась, по-моему.

Владимир посмотрел на дымящийся остов ладьи.

— Спишем на боевые потери. Главное — пленка цела.

Финал снимали на закате. Сцену у ворот.

Специально построенные ворота, обитые медью, возвышались на десять метров. Симонов-Олег, уже без шлема, уставший, прокопченный реальным дымом, держал в руках огромный червленый щит.

Вокруг стояла дружина. Тишина. Только шум прибоя и крики чаек.

— Владимир Игоревич, — спросил Симонов, взвешивая щит. — Какую эмоцию давать? Триумф? Презрение к побежденным? Я же их на колени поставил.

Владимир подошел к актеру. Поправил складку плаща.

— Нет, Николай Константинович. Не надо презрения. И триумфа не надо. Это мелко.

Он посмотрел на крепость, на море, на свою семью, которая стояла за ограждением съемочной площадки. Аля держала на руках сонного Юру. Ваня сидел на плечах у Хильды.

— Сыграйте… усталость и ответственность. Понимаете? Вы прибиваете этот щит не для того, чтобы унизить греков. Вы закрываете им дверь. Вы говорите: «Всё. Сюда война больше не придет. За этим щитом — мой дом. Моя семья. Моя Русь. И пока этот щит висит — их никто не тронет».

Симонов задумался. Его лицо, красивое, лепное лицо советского идола, стало серьезным.

— Щит как заслон… — пробормотал он. — Как граница. Я понял.

— Мотор!

Олег поднял щит. Он не ударил им в ворота с размаху. Он приложил его весомо, тяжело. Взял молот.

Удар. Эхо прокатилось по горам.

Второй удар.

Третий.

Щит повис на воротах. Золотое солнце на красном фоне.

Олег повернулся к камере. В его глазах не было злости. Было спокойствие человека, который сделал тяжелую работу и теперь может отдохнуть.

— Снято! — тихо сказал Владимир.

Он знал: этот кадр войдет во все учебники. Маленков будет доволен — он увидит здесь имперскую мощь. Зрители увидят красивую сказку.

А Владимир видел в этом щите символ своей жизни. Он, пришелец из будущего, построил этот щит вокруг своих близких. Из кинопленки, из лжи, из компромиссов, из таланта. Но этот щит работал.

Вечером, когда группа праздновала окончание съемок в местном ресторане («шампанское рекой»), Владимир сбежал.

Он собрал своих — Алю, Степана, Хильду, детей — и они ушли на дикий пляж, за мыс.

Развели костер из плавника. Огонь был другим, не таким, как на съемках. Не яростным, а уютным, домашним. Соленая древесина горела разноцветными языками — зеленым, синим.

Юра спал в палатке. Ваня сидел у самой воды, перебирая гальку.

— Папа Степа! Дядя Володя! — вдруг закричал он. — Смотрите!

Он прибежал к костру, сжимая в кулачке серый, обкатанный морем камень.

— Дырка! Камень с дыркой!

— Это «Куриный бог», — улыбнулась Аля, беря камень. — Редкая находка. Он приносит счастье.

— Правда? — глаза Вани загорелись.

— Правда. Если посмотреть сквозь него на луну и загадать желание — обязательно сбудется.

Ваня тут же зажмурил один глаз и уставился в дырочку на полную луну, висящую над морем.

— Загадал? — спросил Степан, обнимая Хильду, которая положила голову ему на плечо.

— Ага.

— Что?

— Не скажу. Не сбудется.

Владимир сидел на песке, обхватив колени. Аля прижалась к его спине.

Он смотрел на море. Черное, огромное, вечное. Оно катило волны на берег так же, как и тысячу лет назад, при Олеге. Так же, как будет катить через тысячу лет.

Всё суета. Империи рушатся. Вожди умирают. Фильмы стареют.

Остается только это. Тепло костра. Рука любимой женщины на плече. Смех ребенка, нашедшего камень с дыркой.

— О чем думаешь? — спросила Аля, касаясь губами его уха.

— Думаю, что мы взяли свой Царьград, Аль.

— Какой Царьград?

— Счастье. Самая неприступная крепость в мире. Но мы повесили на неё свой щит.

Он достал из кармана бутылку крымского портвейна, открыл пробку.

— Давайте выпьем, — сказал он. — Не за кино. И не за Олега. За этот камень с дыркой. Пусть он смотрит за нами.

Они пили густое, сладкое вино, передавая бутылку по кругу. Море шумело. Звезды падали в воду.

Где-то там, на севере, была холодная Москва, интриги, атомные бомбы, Сталин. Но здесь, в круге света от костра, время остановилось.

Владимир Леманский, режиссер своей судьбы, знал: впереди еще много штормов. 1952 год, дело врачей, смерть Вождя… Будет страшно.

Но сейчас у него был Щит. И он знал, что этот щит выдержит любой удар.

— Ваня, — позвал он. — Дай посмотреть.

Мальчик протянул ему камень.

Владимир осторожно заглянул в маленькое отверстие, пытаясь разглядеть что-то сквозь густую тень. Луна, висевшая высоко в безоблачном небе, казалась невероятно большой и яркой. Её холодный свет мягко освещал окружающий мир, делая его почти сказочным.

«Пусть они живут», — загадал он беззвучно. — «Пусть просто живут».

Он вернул камень ребенку.

— Береги его, Иван. Это твой пропуск в будущее.