Режиссер из 45 III

Глава 21

Июль 1950 года накрыл Подмосковье густым, медовым зноем. В старых соснах Валентиновки, где располагался дачный поселок творческой интеллигенции, стоял густой дух нагретой смолы и земляники.

Владимир Игоревич Леманский сидел на открытой веранде собственной дачи — добротного двухэтажного сруба, который он купил (пора пускать корни!) с гонорара за «Сплав» и причитающейся к Сталинской премии суммы.

На столе, накрытом льняной скатертью, стоял пузатый тульский самовар, в котором отражалось довольное лицо Степана. Бывший танкист, а ныне лауреат и ведущий оператор студии, дул на блюдце с чаем, щурясь от солнца.

Идиллия была полной. Где-то в глубине сада, в малиннике, слышались голоса Хильды и Али. Они обсуждали рецепт варенья-пятиминутки. Ганс (теперь уже окончательно Ваня) и Юра возились с огромным лохматым псом по кличке Буран, которого Степан притащил неделю назад со словами: «Охрана периметра».

— Хорошо, Володя, — протянул Степан, откусывая кусок сдобной булки. — Прямо как не в этом веке живем. Тихо. Птички поют. Никаких тебе доменных печей, никаких планов.

— Тишина, Степа, это товар дефицитный, — Владимир отложил газету «Правда», где на первой полосе клеймили американскую военщину в Корее. — И платить за нее надо дорого.

Ворота дачи скрипнули. К дому подъехал черный правительственный ЗиМ. Машина выглядела здесь, среди дачных заборов и кустов крыжовника, как линкор в пруду с утками.

Степан напрягся, рука его машинально дернулась к поясу (старая привычка), но Владимир успокаивающе положил ладонь ему на плечо.

— Спокойно. Это ко мне. Я ждал.

Из машины вышел не курьер и не адъютант. Вышел человек, которого Владимир знал заочно, но лично встречаться не доводилось. Генерал-лейтенант Павел Анатольевич Судоплатов. Легенда разведки, человек, который занимался самыми деликатными и острыми операциями МГБ. Хотя формально СМЕРШ был расформирован еще в сорок шестом, дух этой организации жил в таких людях, как он.

Владимир спустился с крыльца.

— Здравия желаю, Павел Анатольевич. Чай с малиной будете?

Генерал снял фуражку, вытирая плаком высокий лоб. Взгляд его был цепким, сканирующим, но без враждебности.

— С малиной? — он усмехнулся. — Отчего ж не выпить. Жарко у вас тут, товарищ Леманский. Курорт.

Они сели на веранде. Степан, понимая субординацию, хотел уйти, но Судоплатов жестом остановил его.

— Сиди, оператор. Разговор и тебя касаться будет. Дело у нас… специфическое.

Генерал отпил чаю, помолчал, глядя на сосны.

— Времена меняются, товарищи кинематографисты. Корея полыхает. Американцы активизировались. У нас информации — вагон. Забрасывают агентуру, вербуют молодежь. Бдительность у народа падает. Расслабились после Победы. Думают, враг — это обязательно фриц с автоматом или шпион в черных очках, как в ваших старых фильмах.

— А враг выглядит иначе? — спросил Владимир, хотя прекрасно знал ответ.

— Враг выглядит как мы с вами. Как сосед по даче. Как передовик производства. Как комсорг. — Судоплатов жестко поставил блюдце на стол. — Нам нужен учебный материал. Не сухая лекция, под которую солдаты в клубе спят. Нам нужно… событие. Фильм-урок. Фильм-пощечина. Чтобы каждый советский человек понял: шпион — это не маска. Это поведение.

— Вы хотите художественный фильм? — уточнил Владимир.

— Я хочу правду. Мне доложили, вы умеете работать с… нестандартными формами. «Сплав» ваш — это ведь тоже не совсем кино, это почти документ.

Владимир откинулся на спинку плетеного кресла. В его голове, где хранилась картотека памяти из XXI века, щелкнул тумблер.

— Павел Анатольевич, — медленно начал он. — А что, если мы не будем снимать кино по сценарию? Что, если мы сыграем в игру?

— В игру?

— Да. Представьте: закрытый объект. Санаторий или дом отдыха. Мы берем двенадцать человек. Лучших. Комсомольцы, активисты, спортсмены, молодые ученые. Цвет нации. И помещаем к ним тринадцатого.

— Шпиона? — прищурился генерал.

— Профессионала. Вашего человека. Аса разведки. Его задача — за неделю втереться в доверие, завербовать пару человек и совершить условную диверсию. Задача остальных — вычислить его.

Степан присвистнул.

— Володя, это ж… это ж как волки и овцы. Он их сожрет.

— Вот именно! — Владимир подался вперед, глаза его загорелись азартом продюсера. — Мы снимем это. Скрытыми камерами. Репортажно. Мы покажем психологию предательства и психологию слепоты. Как честные советские ребята не видят врага у себя под носом, потому что он улыбается и цитирует Маяковского.

Судоплатов барабанил пальцами по столу. Идея была дерзкой. Неслыханной.

— Реалити… — пробормотал Владимир слово из будущего, но тут же поправился. — Реальный эксперимент. Название: «Найди шпиона».

— А если найдут в первый день? — спросил генерал.

— Не найдут, — уверенно сказал Леманский. — Если вы дадите мне правильного «шпиона». Мне нужен актер уровня МХАТа, но с навыками диверсанта.

Судоплатов усмехнулся.

— Есть у меня такой. Полковник Исаев… в смысле, по легенде он будет, скажем, аспирант из МГУ.

— Бюджет? — деловито спросил Владимир.

— Неограниченный. Объект «Зеленый бор» в вашем распоряжении. Срок — месяц. Сделайте мне это, Леманский. Научите страну видеть.

Подготовка к проекту, который получил кодовое название «Игра», шла в режиме строжайшей секретности.

Владимир чувствовал себя демиургом. Он создавал жанр, которого в СССР еще не было. Психологический триллер в реальном времени.

Кастинг проводили под видом отбора для молодежного фестиваля. Выбрали двенадцать человек. Шесть парней, шесть девушек. Все — как на подбор.

Витя — секретарь комсомольской ячейки завода, прямой и честный, как рельс.

Леночка — студентка филфака, возвышенная натура, любящая стихи.

Сергей — спортсмен-разрядник, боксер.

Марина — молодой агроном, кровь с молоком.

И так далее. Светлые лица, горящие глаза, абсолютная уверенность в том, что враг не пройдет.

В качестве «Тринадцатого» Судоплатов прислал человека, от которого у Владимира побежали мурашки.

Его звали Виктор Тарасов (оперативный псевдоним «Артист»). Ему было около сорока, но выглядел он на тридцать. Обаятельный, с гитарой, с запасом анекдотов. У него были добрые глаза и улыбка, которой хотелось верить безоговорочно.

— Задача ясна? — спросил его Владимир перед началом.

— Так точно, — улыбнулся Тарасов, перебирая струны гитары. — Стать душой компании. Стать лидером. И мягко, незаметно подвести их к краю пропасти. А потом толкнуть.

— Главное — не переиграйте. Они должны любить вас.

— Владимир Игоревич, меня любили даже в гестапо, когда я там работал водителем, — подмигнул «Артист».

Место действия — заброшенный пансионат НКВД, окруженный высоким забором и лесом. Степан с бригадой техников за три дня превратил его в одну большую съемочную площадку. Камеры были спрятаны за зеркалами (привет Берлину!), в вентиляции, в кустах. Микрофоны висели в люстрах.

— Это не кино, Володя, — ворчал Степан, настраивая фокус. — Это вуайеризм какой-то. Мы за людьми подглядываем.

— Мы науку делаем, Степа. Социальную инженерию.

**День первый.**

Автобус привез участников. Их встретили вожатые (переодетые сотрудники МГБ). Объявили легенду: это специальный слет для подготовки к международному фестивалю. Но есть нюанс.

Владимир вышел к ним в актовом зале.

— Товарищи комсомольцы! Среди вас находится условный противник. Профессиональный агент, чья задача — сорвать подготовку фестиваля. Ваша задача — вычислить его и обезвредить. Голосованием. Каждый вечер вы будете собираться здесь и называть имя подозреваемого. Тот, кто наберет большинство голосов, покидает игру.

Ребята переглянулись. Сначала был смех. «Да мы его в пять минут расколем!». «У шпиона глаза бегают!».

Тарасов (по легенде — геолог, вернувшийся из экспедиции) сидел в заднем ряду и скромно улыбался.

**День третий.**

Атмосфера в пансионате накалялась.

Первым «вычислили» очкарика-физика Сашу. Он был замкнутым, читал странные книги и не любил ходить строем.

— Он нелюдимый! — кричал Витя-комсорг на вечернем собрании. — Он что-то пишет в блокнот! Это шифровки!

Сашу выгнали. Тарасов при этом голосовал против Саши, но с оговоркой: «Ребята, может, не надо? Парень просто стеснительный… Хотя, конечно, бдительность нужна».

Этим он заработал очки как «самый гуманный».

Ночью Тарасов пробрался на кухню и насыпал в компот соль вместо сахара. Утром весь лагерь плевался.

— Диверсия! — орали ребята. — Кто был на кухне?

Подозрение пало на полную девушку Катю, которая любила поесть. Катю выгнали. Тарасов утешал её перед отъездом, даже подарил шоколадку.

Владимир и Степан наблюдали за этим из аппаратной, где стояли мониторы (переделанные радарные экраны и кинопроекторы, дающие картинку с задержкой, но позволяющие видеть процесс).

— Смотри, что творит, гад, — восхищенно шептал Степан. — Он их вертит как хочет. Они ему в рот смотрят.

— Потому что он говорит то, что они хотят слышать. Он самый громкий патриот.

**День пятый.**

Тарасов перешел к активным действиям. Он «завербовал» Леночку. Вечером у костра, под гитару, он пел ей песни о тайге и романтике. А потом, прогуливаясь под луной, как бы невзначай сказал:

— Лен, а ведь Витя-комсорг… он какой-то слишком правильный. Тебе не кажется? Обычно такие и оказываются врагами. Маскируются под активистов.

Зерно упало на благодатную почву. Леночка рассказала подругам. Слух пополз по лагерю.

Витя чувствовал, что вокруг него образуется вакуум. С ним перестали здороваться. На него косились.

Владимир в аппаратной курил одну за другой.

— Это страшно, Степа. Это модель общества в миниатюре. Стоит шепнуть — и героя превращают в изгоя.

— А Тарасов чистенький, — кивнул Степан. — Он даже Витю защищает. На публику.

**День седьмой. Финал.**

Осталось пятеро. Напряжение было таким, что в воздухе звенело.

Тарасов совершил главную диверсию. Он «украл» знамя слета. Утром флагшток был пуст.

Собрание было бурильным.

— Это Витя! — кричала Леночка, плача. — Он вчера ходил возле штаба! Я видела!

— Да я дежурил! — оправдывался Витя, красный от гнева и обиды. — Я охранял знамя!

— Плохо охранял! Или сам и украл, чтобы потом найти и героем стать! — подлил масла в огонь Тарасов. — Хотя… я не верю, что Виктор враг. Он же наш, советский… Но факты…

Голосование было единогласным. Витю, лидера, честнейшего парня, изгнали с позором.

Остались четверо. Тарасов, Леночка, спортсмен Сергей и агроном Марина.

— Поздравляю, — вышел на сцену Владимир. — Игра окончена.

Ребята заулыбались. Они думали, что победили.

— Шпион обезврежен? — спросил Тарасов, делая наивные глаза.

— Нет, — жестко сказал Владимир. — Шпион выиграл. Он уничтожил команду, стравил вас друг с другом, убрал лидера и украл знамя.

В зале повисла тишина.

— Кто? — прошептала Леночка.

Тарасов медленно встал. Его лицо изменилось. Исчезла добрая улыбка «своего парня». Появился холодный, циничный прищур профессионала.

— Я, Леночка. Я. Тот, кто пел тебе песни. Тот, кто кормил вас байками.

Он достал из кармана свернутое знамя и бросил его на стол.

— Вы искали врага в темном углу. А враг сидел с вами у костра. Вы искали того, кто молчит. А враг говорил громче всех. Вы искали того, кто отличается. А враг был таким же, как вы. Только умнее.

Леночка зарыдала. Сергей сжал кулаки, готовый броситься на «шпиона», но его остановили охранники.

— Это урок, — сказал Владимир, глядя в камеру. — Жестокий, но необходимый. Запомните этот стыд. И когда в следующий раз будете искать врага — смотрите не на одежду, а на дела.

Монтаж фильма «Найди шпиона» занял две недели. Владимир и Степан работали на даче, превратив одну из комнат в монтажную.

Это было не просто кино. Это был динамичный, захватывающий триллер. С закадровым голосом самого Леманского, который объяснял ошибки участников, разбирал психологические приемы Тарасова.

— Смотрите, — говорил голос диктора. — Агент использует лесть. Он соглашается с большинством, чтобы стать незаметным. Он инициирует слухи, но чужими руками.

Премьера для «узкого круга» состоялась в закрытом зале на Лубянке. Присутствовал Судоплатов, несколько генералов и представители ЦК.

Фильм закончился. В зале зажгли свет.

Генералы молчали. Это было слишком непривычно. Слишком живо. Слишком… страшно.

Судоплатов встал.

— Ну что ж. Цель достигнута. Это работает лучше любой политинформации. Я смотрел и сам поймал себя на мысли, что верю этому Тарасову.

Он подошел к Владимиру.

— Вы сделали большое дело, Леманский. Этот фильм мы покажем во всех военных училищах, в школах МГБ, комсомольскому активу. Это прививка. Прививка от глупости.

— А в широкий прокат? — спросил Владимир.

— В широкий? — генерал задумался. — Нет. Рано. Народ может испугаться. Решат, что никому верить нельзя. А нам паника не нужна. Нам нужна бдительность профессионалов.

Владимир кивнул. Ему было все равно на прокат. Он получил главное.

Вечером, вернувшись на дачу, он нашел Степана на берегу реки. Оператор сидел с удочкой, глядя на поплавок. Рядом сидела Хильда в соломенной шляпке, читала книгу.

Владимир подсел к ним.

— Сдали? — спросил Степан, не оборачиваясь.

— Сдали. Генералы довольны.

— Знаешь, Володя, — Степан перезабросил удочку. — Я пока это снимал, всё думал. Мы ведь не просто кино сняли. Мы индульгенцию купили.

— О чем ты?

— О нас. О Хильде. О Гансе. Теперь, если какой-нибудь ретивый сосед начнет коситься, что у нас акцент не тот или манеры не те… Мы всегда можем сказать: «Дурак ты, сосед. Ты кино наше учебное видел? Враг — он не тот, кто с акцентом. Враг — он тот, кто громче всех „Держи вора“ кричит».

Владимир улыбнулся. Степан уловил самую суть.

Леманский специально построил фильм так, чтобы разрушить стереотип «врага-инородца». В его фильме шпионом был самый русский, самый правильный, самый «свой» парень. А подозреваемыми, которые оказались невиновны, были «очкарик», «странная девочка» и прочие «нестандартные» личности.

Этим фильмом он подсознательно защитил свою семью. Он научил систему, что «странный» — не значит «враг».

— Клюет! — шепнула Хильда.

Поплавок дернулся и ушел под воду. Степан подсек. В воздух взлетел серебристый карась.

— Есть! — обрадовался Степан. — Ну что, Хильда Карловна, будет у нас сегодня уха. Царская.

Владимир смотрел на них, на спокойную реку, на заходящее солнце. Страх отступил. Паранойя ушла. Он не просто выжил. Он переиграл систему на её же поле. Он использовал заказ спецслужб, чтобы создать безопасное пространство для своих близких.

— Аля! — крикнул он в сторону дома. — Ставь чайник! Мы с уловом!

Из окна второго этажа выглянула Аля, помахала рукой.

Лето 1950 года продолжалось. Дача в Валентиновке стояла крепко, как крепость. И теперь у этой крепости была охранная грамота, подписанная самим Судоплатовым.

Владимир откинулся на траву, глядя в небо.

«Найди шпиона, — подумал он. — Мы нашли. И обезвредили его самым страшным оружием — правдой».

Альберт внутри него довольно усмехнулся. Реалити-шоу в сталинском СССР? Почему бы и нет. Если это спасает жизни.

Августовский вечер опустился на Валентиновку густым, синим покрывалом, расшитым первыми крупными звездами. Жара, мучившая Подмосковье днём, отступила, оставив после себя запах нагретой сосновой хвои, флоксов и остывающей земли.

На большой открытой веранде дачи горела та самая лампа с зеленым абажуром. Её свет очерчивал магический круг уюта, за пределами которого стрекотали кузнечики и шумели вершины сосен, но тьма внутрь не смела сунуться.

В центре стола, как пузатый медный идол, пыхтел самовар. На его боку, начищенном Степаном до зеркального блеска, плясало искаженное отражение всей компании.

Владимир Игоревич сидел во главе стола, расстегнув ворот рубашки. Перед ним стояло блюдце с горячим, крепким чаем — «купеческим», темным как янтарь. А рядом, в хрустальной вазочке, лежало нечто необычное для советского глаза 1950 года.

Это был не привычный белый рафинад и не колотая сахарная голова. В вазочке громоздились темно-коричневые, ноздреватые глыбы, похожие на обломки скал. Тростниковый сахар. Редкость, экзотика, подарок от кого-то из министерства внешней торговли, перепавший Владимиру после успеха «Игры».

— Экзотика, — протянул Степан, выпуская колечко дыма из трубки. Он сидел на ступенях веранды, прислонившись спиной к балясине. — Черный какой-то. Горелый, что ли?

— Не горелый, Степа. Натуральный, — ответил Владимир.

Он взял серебряными щипчиками неровный кусок, поднес к носу. От сахара пахло патокой, жженым солнцем и дальними странами, где океан лижет белый песок. Запахом будущего, в котором будут Фидель, Карибы и совсем другая история.

Владимир положил кусок в рот, не раскусывая сразу. Привычка пить чай вприкуску была у него от деда, из той, дореволюционной жизни, но вкус был новый. Густая, тягучая сладость с горчинкой смешалась с терпкостью чая.

— Попробуй, — Владимир протянул вазочку Ване.

Мальчик, сидевший рядом с Юрой и рисовавший что-то в альбоме, недоверчиво взял коричневый комок. Лизнул.

— Как ириска! — его глаза округлились. — Мама, он как конфета!

Хильда, которая штопала Ванину рубашку, сидя в кресле-качалке, улыбнулась. Она выглядела умиротворенной. Синее платье висело в шкафу, сейчас на ней был простой домашний халат, но в свете зеленой лампы она казалась самой красивой женщиной на свете — после Али, конечно.

— Это тростник, Ваня. Он растет там, где всегда лето. На Кубе.

— Ку-ба… — протянул Ваня, пробуя слово на вкус вместе с сахаром. — Далеко?

— Далеко. За океаном.

Аля подлила кипятка в заварочный чайник. Пар поднялся к абажуру, спугнув ночную бабочку.

— Странно всё это, — тихо сказала она. — Мы сидим здесь, под Москвой. Пьем чай с сахаром с другого конца света. А где-то сейчас…

Она не договорила. Не хотелось вспоминать про Корею, про бомбы, про страх.

— А где-то сейчас просто зреют апельсины, — закончил за неё Владимир.

Он сделал глоток из блюдца, чувствуя, как сахар тает на языке, отдавая свой карамельный дух. Это был вкус покоя. Вкус момента, когда не надо никуда бежать, никого спасать, ничего доказывать.

Степан выбил трубку о каблук сапога.

— Вкусный сахар, — согласился он, отламывая кусочек. — Душевный. Но наш, белый, он как-то… роднее, что ли. Понятнее. А этот — с хитринкой. Как ты, Володя.

Все рассмеялись. Смех был тихим, домашним.

Юра, уставший от игр, забрался к Владимиру на колени, положил голову ему на грудь и тут же, под мерный гул самовара и тихие голоса, начал засыпать. Владимир обнял сына одной рукой, другой держа блюдце.

Он смотрел на Алю, которая дула на свой чай, на Степана, который подмигивал Хильде, на Ваню, чьи губы были коричневыми от патоки.

Зеленая лампа светила ровно, не мигая. В этот момент, с привкусом кубинского солнца на губах и тяжестью спящего сына на руках, Владимир подумал, что если бы его спросили, ради чего он совершил тот прыжок во времени, он бы не стал говорить о великом кино или спасении мира.

Он бы просто показал на этот стол. На этот сахар. На эти лица.

— Еще чаю? — спросила Аля.

— Наливай, — кивнул он. — Ночь длинная. И хорошая.

Самовар уютно заворчал, соглашаясь.