Режиссер из 45 III

Глава 28

Май 1952 года обрушился на Москву не просто теплом, а каким-то безумным, пьянящим цветением. Казалось, город решил за одну неделю компенсировать долгую, серую зиму и промозглую весну. Сирень в скверах бушевала лиловыми и белыми пенамы, воздух был густым от запаха тополевых почек и разогретого асфальта, а солнце, отражаясь в тысячах окон, превращало сталинские высотки в сияющие дворцы из хрусталя и золота.

Для Владимира и Али это время стало странным, блаженным межсезоньем. Фильм гремел в прокате, премии были получены, паспорта для Степана и Хильды лежали в надежном сейфе. Огромный механизм истории, лязгающий шестернями где-то наверху, временно оставил их в покое.

В этот субботний вечер Владимир решил совершить неслыханное. Он украл собственную жену.

Аля возилась на кухне, перебирая зимние вещи, чтобы убрать их в сундук. На её плечах висело простое домашнее платье, немного помятое после стирки, но уютное и тёплое. Волосы, обычно аккуратно собранные в хвост, выбились из причёски, создавая вокруг её лица мягкие, светлые локоны. Она сосредоточенно перебирала вещи, аккуратно складывая их в сундук, который стоял в углу комнаты. В воздухе витал аромат свежевыпеченного хлеба. Аля чувствовала, как в её душе разливается спокойствие и умиротворение.

— Аля, — Владимир вошел на кухню, держа руки за спиной. — Вы арестованы.

Аля вздрогнула, обернулась, и на её лице расцвела улыбка.

— За что, товарищ начальник? За плохую глажку рубашек?

— За преступное пренебрежение московским маем. Собирайтесь. У вас пять минут. Форма одежды — парадная. Мы едем на свидание.

— Володя, какое свидание? Юрка еще не ужинал, Ваня скоро прибежит…

— Дитё сдано под расписку Степану Ильичу и Хильде Карловне. Они повели их в Парк Горького кататься на каруселях. Квартира пуста. Мы свободны до утра.

Аля посмотрела на него недоверчиво, потом бросила взгляд на гору шерстяных свитеров. В её глазах зажглись озорные искорки.

— Пять минут, говоришь? — она развязала фартук. — Засекай.

Они вышли во двор, где дети, с любопытством и благоговением в глазах, расступились перед черным лакированным «ЗИМом». Автомобиль, словно величественный черный конь, стоял в центре двора, привлекая внимание всех присутствующих. Владимир, с гордостью и вниманием к деталям, лично вымыл машину до зеркального блеска, чтобы каждый мог оценить ее красоту. Его усилия не прошли незамеченными: дети с восхищением разглядывали блестящие бока и хромированные детали, а некоторые даже осмелились подойти ближе, чтобы прикоснуться к этому автомобилю, который казался им чем-то из другого мира.

Обычно на таких машинах ездили с шофером, сидя на заднем диване и читая газету. Но Владимир любил водить сам. Ему нравилось чувствовать мощь шестицилиндрового двигателя, тяжесть огромного руля с кольцом клаксона, плавность, с которой этот сухопутный линкор плыл по неровностям московских мостовых.

Он открыл перед Алей тяжелую дверь. Она села, утонув в мягком сером сукне сидений. На ней было то самое вишневое платье, но теперь дополненное ниткой жемчуга и легким газовым шарфиком.

Владимир сел за руль, повернул ключ зажигания. Мотор отозвался низким, бархатистым рокотом. Он включил радиоприемник — ламповый, с зеленым глазком настройки. Сквозь треск эфира пробился джаз Леонида Утесова: *«Всё хорошо, прекрасная маркиза…»*.

— Куда мы? — спросила Аля, когда машина плавно выкатилась из арки на Покровку.

— В никуда, — улыбнулся Владимир, ловя её взгляд в зеркале заднего вида. — Мы будем просто кататься. По городу, которого нет.

— Как это — нет?

— По весенней Москве. Она существует только две недели в году. Потом начнется пыль, жара, суета. А сейчас это не город, а декорация к самому романтичному фильму.

Они поехали в сторону центра. Москва 1952 года была просторной. Проспекты, расширенные в тридцатые, казались взлетными полосами. Машин было мало — редкие «Победы», грузовики, троллейбусы. «ЗИМ» плыл в потоке как король, и милиционеры на перекрестках отдавали честь, думая, что едет какой-нибудь министр.

Владимир вел машину одной рукой, второй накрыв ладонь Али, лежащую на сиденье рядом.

— Знаешь, — сказал он, глядя на проплывающие мимо огни Садового кольца. — Я иногда думаю, что эта машина — машина времени. Здесь тихо, мягко, играет музыка. А за стеклом — другая эпоха.

— Какая?

— Наша. Личная. Эпоха Леманских.

Они свернули на набережную. Кремль горел рубиновыми звездами, отражаясь в темной воде Москвы-реки. Стены казались не грозными, а сказочными, пряничными.

— Остановись здесь, — попросила Аля.

Владимир припарковал машину у самого парапета, недалеко от Большого Каменного моста. Они вышли.

Вечерний воздух был прохладным, но влажным и сладким от речной свежести. Они облокотились на гранитные перила.

— Смотри, — Аля показала на реку. — Речной трамвайчик.

По воде шел кораблик, сверкая огнями, с палубы доносилась музыка баяна и смех.

— Красиво, — кивнул Владимир. — Аля, ты помнишь, как мы познакомились?

— Конечно. В библиотеке. Ты искал подшивку журналов за тридцать седьмой год. У тебя были такие глаза… потерянные. Как у щенка, которого выгнали на мороз.

Владимир усмехнулся. Тогда, только «попав» в это время, он действительно был в панике, пытаясь понять, где он и как выжить.

— Я не журналы искал, Аль. Я искал якорь. И нашел тебя.

Он обнял её за плечи, притянул к себе. Аля положила голову ему на грудь, слушая, как бьется его сердце.

— Ты тогда показался мне сумасшедшим, — призналась она. — Странные слова, странная одежда. Ты говорил о вещах, которых никто не знал. Но я почему-то сразу поверила. Не голове, а… вот здесь. — Она приложила руку к сердцу.

— Женская интуиция страшнее атомной бомбы, — прошептал он ей в макушку. — Она видит сквозь время.

Они поехали дальше, к Ленинским горам (тогда они еще так назывались, хотя в народе уже приживалось «Воробьевы»).

«ЗИМ» тяжело, но уверенно взобрался на смотровую площадку. Здесь было ветрено и пусто.

Перед ними лежала вся Москва. Океан огней, расчерченный темными лентами реки и парков. А за спиной возвышалась громада Главного здания МГУ. Стройка была почти завершена. Шпиль уже увенчивал звезду, леса снимали, и здание, подсвеченное прожекторами, выглядело как храм науки, взлетающий в небо.

Владимир заглушил мотор. Стало очень тихо, только ветер свистел в проводах.

Они вышли и сели на капот машины — еще теплый. Аля поежилась, и Владимир тут же снял свой пиджак, накинув ей на плечи.

— Гиганты, — сказала Аля, глядя на высотку. — Мы строим дворцы для студентов. Это правильно, Володя?

— Правильно. В этом есть величие. Люди должны тянуться вверх.

Владимир посмотрел на город. Альберт в нем знал, как изменится эта панорама. Появятся новые районы, Останкинская башня, Сити. Но этот вид — сталинская Москва на пике своей имперской мощи — был уникален.

— Почитай мне, — вдруг попросила Аля.

— Что?

— Стихи. Ты давно не читал. Помнишь, в Крыму, в гроте? Я хочу еще.

Владимир задумался. Какое стихотворение подойдет этому моменту? Этому ветру, этой женщине, этой хрупкой точке покоя между прошлым и будущим?

Он не стал читать классику. Он выбрал то, что еще не было написано. То, что напишет Арсений Тарковский через десять лет. Но для Али это будет просто стих её мужа.

Он взял её руку, поцеловал холодные пальцы и начал тихо, почти речитативом:

*Свиданий наших каждое мгновенье*

*Мы праздновали, как богоявленье,*

*Одни на целом свете. Ты была*

*Смелей и легче птичьего крыла,*

*По лестнице, как головокруженье,*

*Через ступень сбегала и вела*

*Сквозь влажную сирень в свои владенья*

*С той стороны зеркального стекла…*

Аля слушала, затаив дыхание. Слова падали в ночную тишину, как капли дождя.

*Когда настала ночь, была мне милость*

*Дарована, алтарные врата*

*Отворены, и в темноте светилась*

*И медленно клонилась нагота,*

*И просыпаясь: «Будь благословенна!» —*

*Я говорил и знал, что дерзновенно*

*Мое благословенье…*

Владимир замолчал. Он смотрел в глаза Али, в которых отражались огни города.

— Это про нас, — прошептала она. — «С той стороны зеркального стекла»… Это про тебя, Володя. Ты пришел с той стороны. Из зазеркалья.

— Я разбил стекло, Аля. Чтобы быть с тобой.

— *«И знал, что дерзновенно мое благословенье»*… — повторила она строчку. — Красиво. И страшно. Как будто прощание.

— Нет. Это не прощание. Это о том, что каждый миг — чудо. Вот мы сейчас сидим на капоте машины, ветер дует, Москва светится. Этого момента больше никогда не будет. Он уникален. И он наш.

Аля потянулась к нему и поцеловала. Долго, нежно, с привкусом ветра.

— Я люблю тебя, пришелец, — сказала она. — Даже если ты выдумал себя. Ты самый настоящий из всех, кого я знаю.

Обратно в центр они ехали медленно, растягивая удовольствие.

— Хочешь мороженого? — спросил Владимир, когда они проезжали по улице Горького.

— Хочу! Пломбир в вафельном стаканчике.

Он остановил машину у ночного лотка. Купил два стаканчика у сонной продавщицы в белом халате.

Они шли по Тверскому бульвару, держась за руки, как школьники. Лизали холодное, сладкое мороженое, и Владимир слизывал капли с пальцев Али, заставляя её смеяться.

Вокруг гуляли пары. Студенты, военные с девушками, пожилые интеллигенты с собачками. Москва жила своей мирной, вечерней жизнью. Никто не знал, что Владимир Леманский — лауреат и создатель «Врат Царьграда». Для прохожих они были просто красивой парой: высокий мужчина в дорогом костюме и изящная женщина в вишневом платье.

У памятника Тимирязеву они остановились.

— Володя, — Аля стала серьезной. — Я давно хотела спросить. Но боялась испортить момент.

— Спрашивай. Сегодня можно всё.

— Что будет дальше? Ты всегда говоришь загадками. «Я знаю», «я обещаю». Но ты никогда не говоришь прямо. Мы… мы будем счастливы? Или этот щит, который ты повесил… он упадет?

Владимир доел вафельный хвостик стаканчика. Вытер руки платком.

Он мог бы сказать ей правду. Что через год умрет Сталин. Что будет амнистия, потом оттепель, потом кукуруза, потом застой. Что Юра вырастет и, возможно, станет физиком или врачом.

Но зачем? Знание будущего — это проклятие, которое он нес один. Делить его с ней — значит отравить её безмятежность.

— Аль, — он взял её лицо в ладони. — Слушай меня. Щиты падают. Империи рушатся. Люди меняются. Но есть вещи, которые не меняются. Мы будем жить. Мы вырастим детей. Мы состаримся вместе. Я буду ворчать, что у меня болит спина, а ты будешь варить мне этот твой вишневый компот и ругать за то, что я курю в комнате.

— Ты обещаешь?

— Я знаю. Я видел это в сценарии.

Аля улыбнулась. Этого ответа ей было достаточно.

— Тогда поехали домой. Я хочу к Юре. И к тебе.

Но домой они поехали не сразу.

Владимир свернул в тихие переулки Арбата. Старая Москва, одноэтажная, деревянная, с палисадниками и сиренью, свешивающейся через заборы, спала.

Он остановил «ЗИМ» в тупике, под огромным раскидистым тополем. Фонарь здесь не горел, и в машине было темно и интимно, как в купе.

— Мы не доехали, — шепнула Аля, но не сделала попытки выйти.

— А мы никуда не спешим.

Владимир обнял её, и они просто сидели в тишине. Салон машины, отгороженный от мира толстыми стеклами и шторками на задних окнах, стал их маленькой крепостью.

Аля положила голову ему на плечо, и он чувствовал запах её духов — «Красная Москва», которая на её коже пахла не резко, а тепло и пряно, смешиваясь с запахом её волос.

Его рука скользнула по её спине, чувствуя каждый позвонок сквозь тонкую ткань платья.

— Ты устал, — сказала она утвердительно. — Не физически. Душой. Я вижу, как ты напряжен, даже когда улыбаешься. Этот фильм, эти приемы, Берия… Это всё высасывает тебя.

— Есть немного. Это как держать небо на плечах. Атланты тоже устают.

— Положи небо. Хотя бы на пять минут.

Она начала целовать его. Не в губы, а в глаза, в виски, в лоб, словно пытаясь поцелуями разгладить морщинки усталости. Её пальцы массировали его шею, зарывались в волосы.

Это было невероятно приятно. Владимир закрыл глаза и позволил себе расслабиться. Полностью. Растечься по сиденью, отпустить контроль, перестать быть «попаданцем», «режиссером», «защитником». Стать просто мужчиной, которого любит женщина.

Они целовались долго, медленно, с наслаждением исследуя друг друга, как будто в первый раз. В тесном пространстве машины, под шорох тополиной листвы за окном, их близость была особенно острой.

Рука Владимира нашла её колено, поднялась выше, по бедру. Аля выдохнула, прижалась к нему теснее.

— Володя… — шепнула она. — Здесь тесно.

— Зато никто не найдет.

— А если милиция?

— Я скажу им, что лауреат Сталинской премии проводит репетицию новой мелодрамы.

Она рассмеялась — тихо, грудным смехом, который сводил его с ума.

— Ты неисправим.

Они не стали заходить далеко — не то место, не то время, да и уважение к этой женщине и к себе не позволяло превращать «ЗИМ» в альков для быстрых утех. Но эта игра, эти прикосновения, этот жар, вспыхнувший в темноте, напомнили им обоим, что они живые, молодые и страстные.

Когда они наконец отстранились друг от друга, у обоих горели щеки и блестели глаза. Аля поправила прическу, глядя в зеркальце заднего вида.

— Губы распухли, — констатировала она. — Как я детям покажусь?

— Скажешь, что ела очень горячее мороженое.

— Дурак, — она легонько шлепнула его по руке, но в этом жесте было столько любви, что Владимир готов был получать такие шлепки вечно.

Они вернулись домой за полночь. Квартира встретила их тишиной и запахом детского мыла — видимо, Хильда купала детей перед сном.

На кухонном столе лежала записка от Степана: *«Уложили гвардию в 22:00. Потерь нет. Котлеты в холодильнике. Спокойной ночи, романтики»*.

Владимир и Аля, стараясь не шуметь, прошли в детскую.

Юра спал в своей кроватке, обняв плюшевого медведя. Ваня — на раскладушке, сбросив одеяло на пол.

Они постояли над детьми, держась за руки.

— Вот оно, — шепнул Владимир. — Наше настоящее бессмертие.

— Они красивые, — сказала Аля. — Юрка на тебя похож. Тот же лоб упрямый.

— А глаза твои. Добрые.

Они вышли в свою спальню. Владимир открыл окно. Ночная Москва ворвалась в комнату прохладой и шумом редких машин.

Аля сняла платье, повесила его на спинку стула. Осталась в комбинации. Подошла к окну, встала рядом с мужем.

Владимир обнял её со спины, положив подбородок ей на плечо.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За этот день. За то, что украл меня. За стихи. За мороженое. За то, что ты заставил меня почувствовать себя девчонкой.

— Привыкай. У нас впереди целая жизнь. И я собираюсь красть тебя регулярно.

— Я не буду сопротивляться.

Они стояли у окна, глядя на спящий город. Где-то там, за горизонтом, уже занимался новый день. День, который приближал их к неизбежным переменам. Но сейчас, в эту майскую ночь 1952 года, они были счастливы.

И этого счастья было так много, что его хватило бы, чтобы осветить всю Москву без всяких электростанций.

Владимир поцеловал жену в шею и закрыл окно.

— Спать, — сказал он. — Завтра воскресенье. Завтра мы идем в зоопарк. Я обещал Ване показать слона.

— Ты и слона уговоришь сыграть в твоем кино?

— Если понадобится — уговорю. Но завтра у нас выходной. Завтра мы просто зрители.

Они легли в постель, и Аля тут же уснула, положив голову ему на руку. А Владимир еще долго лежал без сна, глядя в потолок и улыбаясь своим мыслям. Альберт внутри него молчал. Ему нечего было добавить. Жизнь оказалась лучшим сценаристом, чем любой человек из будущего.