Режиссер из 45 III

Глава 26

Ноябрь 1951 года в Москве был не просто месяцем — он был состоянием души. Город утопал в серой, липкой мгле, смешанной с запахом угольного дыма и мокрого снега. Солнце не показывалось неделями, словно тоже боялось привлечь к себе лишнее внимание.

В монтажных цехах «Мосфильма» время текло иначе. Здесь не было ни дня, ни ночи — только бесконечное стрекотание монтажных столов, монотонный шелест целлулоида, и резкий, химический запах клея, от которого кружилась голова. Свет ламп создавал неестественное освещение, заставляя тени плясать на стенах, а в воздухе витала напряженная атмосфера, где каждый звук казался особенно громким. Люди в белых халатах двигались быстро и сосредоточенно, их пальцы ловко управлялись с инструментами, а глаза не отрывались от экранов проекторов, где мелькали кадры, словно живые существа. Иногда тишину разрывал резкий возглас, и тогда все замирало, чтобы через мгновение возобновиться с новой силой. В этом мире, где каждый момент был важен, часы сливались в одно бесконечное мгновение, а работа не знала границ.

Владимир Игоревич Леманский не выходил из студии трое суток. Он спал на кожаном диванчике в углу, ел бутерброды с засохшим сыром, которые приносила Аля, и пил черный кофе литрами.

Рядом с ним, такие же серые от усталости, работали Степан и Грета — старая монтажерка с «Мосфильма», женщина с руками пианистки и глазами снайпера. Хильда сидела тут же, на высоком табурете, нервно теребя пуговицу на кофте.

— Володя, это перебор, — тихо сказала Грета, останавливая пленку на стоп-кадре. — Худсовет это не пропустит.

На маленьком мутном экране застыла сцена атаки. Пять огромных ладей под раздутыми парусами неслись по выжженной степи, поднимая тучи пыли. Танковые шасси были скрыты идеально, перспектива дорисованной армады на заднем плане (работа Хильды) создавала полную иллюзию бесконечного флота.

— Почему не пропустит? — хрипло спросил Владимир, протирая красные глаза.

— Это… мистика, — Грета покачала головой. — Слишком реально. И слишком страшно. Советское историческое кино должно быть монументальным, но… понятным. А у тебя тут — апокалипсис. Чертовщина. Скажут — формализм. Скажут — пугаем зрителя.

В дверь постучали. Вошел председатель приемной комиссии, товарищ Пырьев. Человек талантливый, но осторожный.

Он посмотрел на экран. Пожевал губу.

— Леманский, — сказал он устало. — Я тебя уважаю. Ты мастер. Но сцену с кораблями надо резать.

— Не буду, — ответил Владимир.

— Ты не понял. Это не просьба. Там, наверху, — он ткнул пальцем в потолок, — ждут героический эпос. А ты снял какой-то… голливудский боевик. Люди не поверят, что корабли могут ездить. Это выглядит как трюк.

— Это и есть трюк, Иван Александрович. Военная хитрость князя Олега. Летопись читайте. «И поставил корабли на колеса…». Я следую букве истории.

— Буква буквой, а реализм реализмом. Сократи вдвое. Убери крупные планы огня. Слишком много огня.

Владимир встал. Он подошел к монтажному столу, снял бобину с пленкой. Положил её в жестяную коробку. Щелкнул замком.

— Я не вырежу ни кадра, — сказал он тихо, но так, что в монтажной стало слышно, как гудит лампа. — Этот фильм — единый организм. Если я вырежу корабли, рухнет финал. Щит на воротах будет выглядеть не как победа, а как хулиганство.

— Ты рискуешь, Володя.

— Я знаю. Но я ставлю на кон всё. Я запираю негатив в сейф. Ключ у меня. Никаких правок до Главного Просмотра.

Пырьев посмотрел на него долгим взглядом. Потом махнул рукой.

— Черт с тобой. Ты или гений, или самоубийца. Но если Хозяину не понравится — я тебя не знаю. И никто тебя не знает.

Он вышел, хлопнув дверью.

Хильда сползла с табурета. У неё дрожали руки.

— Володя… Если они заметят склейки? Если они поймут, что задний план нарисован? Это же… это же обман. Вредительство.

— Это магия, Хильда, — Владимир обнял её за плечи. — А императоры любят магов. Пока те их развлекают. Степа, собирай коробки. Мы едем домой. Ждать звонка.

Звонок раздался через два дня, в ночь с пятницы на субботу.

Квартира на Покровке спала тревожным сном. Чемоданчик «на случай» стоял в прихожей, прикрытый газетой — привычка, от которой невозможно было избавиться в 1951 году.

Владимир лежал с открытыми глазами, слушая дыхание Али. Когда телефон в коридоре взорвался трелью, он не вздрогнул. Он ждал.

Аля проснулась мгновенно, села в кровати.

— Началось?

— Началось.

Владимир вышел в коридор босиком. Снял трубку.

— Слушаю. Леманский.

Голос на том конце провода был сухим, лишенным интонаций. Голос-механизм. Поскребышев.

— Товарищ Леманский? Машина выехала. Пленку с собой. Лично. Быть готовым через двадцать минут.

— Понял.

Гудки.

Владимир вернулся в спальню. Аля уже включила ночник и доставала его лучшую белую рубашку.

— Куда? — спросила она, не глядя ему в глаза, чтобы не заплакать.

— На Ближнюю. Кунцево. Хозяин хочет кино.

— Ночью?

— У него такой режим, Аль. Он сова. Империя не спит.

Она помогла ему одеться. Застегнула пуговицы на манжетах, поправила галстук. Её руки были холодными, но движения — четкими. Жена офицера, провожающая мужа на передовую.

— Володя… — она взяла его лицо в ладони. — Ты вернешься. Слышишь? Ты должен. Юрка вчера новое слово выучил. «Корабль». Ты должен услышать.

— Я вернусь, Аль. Это просто просмотр. Я покажу им сказку, они похлопают, и я приеду. Ложись спать.

— Я буду ждать. Я буду молиться. Не знаю кому, но буду.

Он поцеловал её — крепко, коротко, как целуют перед прыжком с парашютом. Подхватил тяжелые кофры с пленкой (копии он хранил дома, на всякий случай).

Внизу, у подъезда, урчал мотором черный ЗИС-110. Дверь открылась еще до того, как Владимир подошел.

На заднем сиденье сидел майор Зарецкий. В свете уличного фонаря его лицо казалось маской Мефистофеля.

— Садись, Феллини, — усмехнулся он, подвигаясь. — Прокатимся.

Машина рванула с места, вжимая пассажиров в мягкую кожу сидений.

— Волнуешься? — спросил Зарецкий, закуривая папиросу «Казбек».

— Нет. Я уверен в материале.

— Уверен он… — майор выпустил дым в потолок. — Смотри, Леманский. Хозяин сегодня не в духе. Корея буксует. Здоровье шалит. Он фальшь чует за версту. Если твои картонные кораблики ему не глянутся… Поедешь ты не на «Мосфильм», а прямо на Лубянку. И твой медведь-оператор с немкой — следом.

— Корабли не картонные, — спокойно ответил Владимир. — Они железные. А история настоящая.

— Ну-ну. Посмотрим, какой ты гипнотизер.

Дорога до Кунцево заняла полчаса. Машина миновала несколько постов охраны. Ворота с красными звездами открывались бесшумно, словно впуская в иной мир.

Ближняя дача встретила их тишиной векового леса. Сосны стояли стеной, укрывая зеленый дом от любопытных глаз. Здесь не было ветра. Казалось, даже природа здесь ходит на цыпочках.

Их провели через служебный вход. Обыскали — вежливо, но тщательно. Забрали даже расческу и носовой платок. Коробки с пленкой проверили дозиметром и просветили.

— В зал, — скомандовал офицер охраны.

Кинозал на даче Сталина был небольшим, уютным, но этот уют был обманчив. Мягкие кресла, ковры, поглощающие звук шагов, дубовые панели. В воздухе висел тяжелый, сладковатый запах трубочного табака «Герцеговина Флор» — запах власти.

В зале уже сидели.

В первом ряду, развалясь в кресле, блестел пенсне Лаврентий Павлович Берия. Рядом, с каменным лицом, сидел Маленков. Чуть поодаль, нервно теребя пуговицу френча — Хрущев.

И Он.

Иосиф Виссарионович Сталин сидел в центре, чуть сгорбившись. Он постарел. Волосы поредели, лицо покрылось сеткой глубоких морщин, левая рука была полусогнута. Но глаза… Желтоватые, тигриные глаза смотрели цепко и ясно.

Владимир остановился у входа.

— Товарищ Леманский, — тихо произнес Сталин, не оборачиваясь. — Привезли?

— Так точно, товарищ Сталин. «Врата Царьграда».

— Название хорошее. Громкое. Запускайте.

Владимир прошел в будку киномеханика. Руки не дрожали — Альберт взял управление на себя, отключив эмоции. Он сам заправил пленку в проектор. Щелкнул тумблером.

Луч света прорезал темноту зала, ударив в белый экран.

Началось.

С первых кадров фильм брал за горло. Владимир (используя приемы современного кино) отказался от долгой экспозиции. Сразу — действие. Шторм на Черном море. Ладьи, взлетающие на волнах. Лица дружинников, мокрые от брызг.

Звук был объемным (Степан и звукорежиссеры совершили невозможное, сводя дорожки). Грохот волн заполнил зал в Кунцево.

Владимир стоял у окошка проекционной, наблюдая не за экраном, а за затылками зрителей.

Хрущев ерзал. Маленков сидел неподвижно. Берия иногда наклонялся к уху соседа, что-то шепча. Сталин курил. Дымок от трубки поднимался вверх, попадая в луч проектора, и клубился, создавая причудливые тени.

Сюжет развивался. Высадка. Битва с передовыми отрядами греков. Снято жестко, кроваво, динамично.

И вот — кульминация. Сцена, из-за которой дрожал Пырьев.

Князь Олег (Симонов) стоит на холме. Видит неприступные стены Царьграда. Видит, что бухта перекрыта цепью.

— Поднять паруса! — гремит его голос.

— Княже, мы на суше! — кричит воевода.

— Для русского воина нет суши и нет моря! Есть только путь к цели! Колеса!

На экране, под тревожную, нарастающую музыку Прокофьева (которую Владимир лично утвердил), огромные ладьи трогаются с места.

В зале повисла тишина. Тяжелая, вязкая.

Владимир видел, как Берия подался вперед. Как Маленков снял очки.

На экране армада шла в атаку. Пыль, ветер, огонь. Корабли-танки давили кустарник, ломали греческие заслоны. Греческий огонь, летящий со стен, поджигал паруса, но ладьи шли вперед, как неумолимый рок.

Это было снято так реалистично, что мозг отказывался верить в подлог. Склейки Хильды с дорисованным задним планом были безупречны. Казалось, вся степь до горизонта заполнена русским флотом.

Сталин не шевелился. Только дым из трубки перестал идти — он забыл затянуться.

Финал. Щит.

Стук молота.

*БАМ.*

*БАМ.*

*БАМ.*

Золотой щит на медных воротах. Камера медленно отъезжает назад, показывая панораму покоренного, но не разрушенного города. И Олег, стоящий под щитом — не как варвар, а как страж.

Титры.

Свет в зале зажегся не сразу. Механик (Владимир) ждал команды.

— Свет, — тихо сказал Сталин.

Лампы вспыхнули, резанув по глазам.

Владимир вышел из будки. Встал у стены, готовый ко всему.

Молчание длилось секунд десять. Для кого-то — мгновение. Для Владимира — вечность.

Сталин медленно встал. Он поправил китель. Повернулся к Владимиру.

Он прошел через весь зал, шаркая мягкими сапогами. Подошел вплотную. Владимир почувствовал запах табака и старческой кожи.

Вождь смотрел на него снизу вверх (он был невысок). В его глазах плясали странные искорки.

— Вы говорите, это хитрость, товарищ режиссёр? — спросил Сталин, указывая трубкой на погасший экран.

— Так гласит летопись, товарищ Сталин.

— Летопись… — Вождь усмехнулся в усы. — Корабли на колесах… Это по-нашему. По-русски. Врага надо бить не только лбом, но и смекалкой. Американцы думают, что у них флот. А мы поставим флот на колеса. Аллегория понятна.

Он прошелся туда-сюда.

— А щит… Щит хороший. Надежный. Вы правильно показали, товарищ Леманский. Мы не агрессоры. Мы пришли не грабить. Мы пришли установить порядок. Этот щит — это наша сфера влияния.

Берия, уловив настроение Хозяина, тут же вставил:

— Технически сделано блестяще, Иосиф Виссарионович. Комбинированные съемки на уровне мировых стандартов.

Сталин бросил на Берию короткий взгляд.

— Лучше мировых, Лаврентий. Лучше. Там, в Голливуде, снимают сказки. А здесь — историческая правда.

Он снова повернулся к Владимиру.

— Спасибо. Вы справились. Фильм пойдет широким экраном. В цвете. Пусть смотрят. И наши, и… партнеры. Пусть учат историю.

Он протянул Владимиру руку. Рука была сухой и жесткой.

— Отдыхайте.

Владимир вышел из зала на ватных ногах. Адреналин отхлынул, оставив после себя опустошение и дрожь в коленях.

В коридоре его догнал Берия.

Всемогущий нарком, куратор атомного проекта и спецслужб, улыбался. Его круглые очки блестели в свете ламп.

— Ловко вы, Леманский, — сказал он тихо, взяв Владимира под локоть. — Очень ловко.

— Старались, Лаврентий Павлович.

— Я знаю, что корабли — фальшивка, — Берия наклонился к самому уху Владимира. — Я физик, Леманский, хоть и чекист. Я видел, как паруса себя ведут. Вектор тяги не тот. Танки внутри, да? Т-34?

Владимир похолодел. Альберт внутри него сжался. Берию обмануть невозможно.

— Допустим, — ответил он уклончиво.

— Не бойтесь. Я не выдам. — Берия похлопал его по руке. — Наоборот. Это гениально. Продать Хозяину пять списанных танков как великий флот… Вы далеко пойдете. Если не споткнетесь.

Он отпустил локоть.

— А ваша немка… Хильда, кажется? У неё талант. Совместить перспективу так, чтобы даже я засомневался… Берегите её. Такие кадры нам нужны.

Берия развернулся и пошел обратно в зал, напевая что-то себе под нос.

Владимир прислонился к стене. По спине текла струйка холодного пота.

Он прошел по лезвию бритвы. Берия знал всё. Про Хильду, про танки, про обман. Но он оценил эффективность. В этом мире результат оправдывал средства.

Зарецкий, ожидавший у выхода, выглядел разочарованным, но почтительным.

— Поздравляю, — буркнул он. — Хозяин доволен. Значит, живем. Машина ждет.

Москва встретила их серым, промозглым рассветом. Город просыпался, дворники скребли снег, первые трамваи ползли по рельсам.

Владимир поднялся на свой этаж. Лифт не работал, он шел пешком, считая ступени. Каждая ступень — как год жизни, отданный этой ночи.

Дверь открылась сразу. Аля не спала. Она сидела в прихожей на тумбочке, кутаясь в шаль.

Увидев его, она встала. Всмотрелась в лицо.

— Живой? — спросила она шепотом.

— Живой, — Владимир бросил кофры с пленкой на пол. Звук был глухим, тяжелым. — Он купил это, Аль. Он купил нашу сказку.

Аля подошла, обняла его. Он уткнулся лицом в её волосы, вдыхая родной запах, пытаясь перебить запах «Герцеговины Флор», который, казалось, въелся в кожу.

— Что он сказал?

— Сказал, что это историческая правда. Представляешь? Мы нарисовали корабли на стекле, посадили танки в фанеру, а он назвал это правдой.

Владимир засмеялся. Смех был нервным, на грани истерики.

— Мы теперь придворные маги, Аля. Иллюзионисты Его Величества. Пока мы показываем фокусы, нас кормят и не бьют.

— Ну и пусть, — жестко сказала Аля, гладя его по спине. — Пусть маги. Главное — живые. Ты спас нас, Володя. Опять спас.

— Надолго ли?

— На наш век хватит. Пойдем. Я ванну нагрела. Тебе надо смыть этот… дворец.

Владимир прошел в спальню. Юра спал, раскинувшись в кроватке. Ваня (он ночевал у них) сопел на раскладушке.

Владимир посмотрел на детей. Потом подошел к окну.

За стеклом занимался новый день. День, в котором его фильм назовут шедевром, а его самого — главным певцом имперского величия.

Он, человек из будущего, знающий, что через два года этот колосс на глиняных ногах пошатнется, а через сорок — рухнет, чувствовал странную смесь гордости и отвращения.

Он создал миф. Красивый, мощный, вдохновляющий миф. Этот миф переживет и Сталина, и Берию, и саму империю. Люди будут смотреть «Врата Царьграда» и верить, что они потомки великих воинов. И, возможно, эта вера сделает их лучше.

— Володя, иди, — позвала Аля из ванной. — Вода остынет.

Он скинул пиджак, пропахший Кремлем.

— Иду.

Он знал одно: в эту ночь он выиграл время. Самый ценный ресурс во вселенной. Время любить, время растить детей, время просто быть. А щит на воротах Царьграда… пусть висит. Пока он висит, за ним можно жить.