Принцесса Восточного Созвездия

Глава 26. Новая жизнь молодожёнов

Янн Робер

Раньше я думал, что представляю, каково это — жить с женщиной на одной территории. Оказалось, ошибался.

Я ожидал чего-то плюс-минус похожего на жизнь с Эсми с поправкой на то, что Шейна из другой эпохи, но за две недели не услышал не то что криков-скандалов, даже недовольных фраз — и тех не было. Я мысленно готовился долго и терпеливо объяснять Шейне, почему ей так важно выучить язык, почему я рад тому, что она лепит из глины, но на данном этапе изучение моей родины важнее, — но она сама сосредоточилась на всём новом. Усидчивость принцессы приятно поражала, а Лея ежедневно докладывала о колоссальном прогрессе.

Всё бы ничего, но уже к третьему дню ожидания транспортника с Цварга я понял две вещи: во-первых, я не умею сидеть без дела, а во-вторых, жить в небольшом шаттле с умопомрачительно красивой и пахнущей приятными бета-колебаниями женщиной, но при этом не иметь никаких моральных прав к ней прикасаться — ещё сложнее, чем с жить женщиной, от которой тебя воротит.

Где бы ни была Шейна, меня начинало уносить от её тягуче-сладких эмоций восторга и искреннего удивления. По ощущениям это походило на ребёнка, которому впервые в жизни дали попробовать мороженое, причём каждый день — новый сорт. Она так искренне радовалась, когда я разрешил ей носить свои тёмно-зелёные штаны, что захотелось подарить ей столько зелёной одежды, сколько может вместить гардеробная. С беззастенчивой открытостью она расспрашивала, как велико моё стадо железных верблюдов и надо ли ей будет за ними следить, может ли она постирать мою одежду и что считается большей роскошью: личная труба с водой или двухэтажный дом.

Шейна очень быстро училась. За каких-то три-четыре дня она вызубрила спряжение глаголов, разобралась с родами существительных и начала строить короткие фразы из подлежащего, сказуемого и дополнения. Ещё через пару дней принялась за падежи.

Она менялась и внешне. Едва уловимо, но я всё равно это почувствовал. Всё реже и реже взгляд бирюзовых глаз устремлялся в пол, всё чаще, сталкиваясь для себя с чем-то непривычным, она не замирала как испуганный зайчик, а приходила в движение и пробовала снова и снова. Особенно это было видно по кухне и обилию блюд. Даже кофе и тот принцесса готовила то с ванилью, то с мускатным орехом, то с гвоздикой и перцем, а то и вовсе с апельсиновым соком. У купленных мною платьев Шейна решительно отрезала рукава. Поводом послужило то, что ей неудобно лепить из глины. Убедившись, что я не возражаю, в какой-то момент она попросила себе мою футболку и штаны:

— Хочу понять, каково это — носить столь узкие и плотные ткани — и попробовать привыкнуть, — смущаясь, произнесла она. — Мои платья будут выделяться на фоне одежд ваших женщин.

— Тебе необязательно пытаться полностью подстроиться под нашу культуру, — напомнил я. — Ты так и так будешь выделяться среди цваргинь, все будут понимать, что ты из другого Мира. Главное, одевайся так, как тебе самой комфортно.

Она кивнула, а со следующего дня стала чередовать одежду. Я заметил, что Шейна предпочитает готовить и встречать меня в платье, но лепила из глины и пробовала заниматься на тренажёрах она всегда в моих вещах.

Совсем за короткий промежуток времени я понял, что не зря террасорцы сравнивают своих женщин с цветами. Словно бутон, который до сих пор стоял и набирал силы, Шейна раскрылась и зацвела, а её одуряющий аромат вскружил мне голову. На четвёртый день благодаря расовой регенерации у меня полностью заросли раны, и даже боль в боку теперь не отвлекала от мыслей о Шейне. Я не выдержал, выкатил из багажного отсека гравибайк и рванул в Аль-Мадинат, чтобы проветрить резонаторы и голову.

После предупреждения эмира я попросил Шейну помочь с картой окрестностей и указать место, где люди точно не живут. Немного поколебавшись, девушка указала на небольшую скальную гряду к северо-западу от города.

— Только там водятся кочующие стаи пустынных гиен! — внезапно заволновалась принцесса, стоило мне ввести в бортовой компьютер координаты. Место находилось в каких-то восьмидесяти километрах. — Они иногда приходят на водопой к оазису, именно потому наши там даже сёл не строят. Это очень опасные хищники! Если они чуют кровь, то сразу же раздирают когтями на мясо. Еды в пустыне мало, сами понимаете…

— Хорошо, — серьёзно кивнул. — Я учту.

Больше Шейна не говорила ни слова о гиенах. Я же стал ежедневно брать гравибайк, чтобы за кратчайшее время добраться до города, там прятал его за камнями недалеко от стен, набрасывал на себя плащ с глубоким капюшоном, прятал хвост и надевал бежевые перчатки. С учётом напекающего солнца и привычки половины горожан укутываться во множество слоёв тканей я очень легко сливался с местными.

Изначально была мысль попробовать разузнать, в какие пещеры и куда именно определили Инну Фархас. Тот выжигающий душу взгляд всё никак не шёл из памяти, и я хотел, чтобы Фабрис забрал несчастную террасорку в первой сотне. Слово за слово, пока я прислушивался к местным сплетням на базаре и тихим разговорам в чайханах, я выписал для себя ещё пару десятков имён «грязных» женщин, которых надо забирать отсюда в первую очередь.

Чтобы как-то систематизировать получаемую информацию, я принял за правило раскладывать жучки по злачным местам. Идрис Свет Истины был прав — оказалось, Гафур принял позорное поражение очень близко к сердцу. Пару раз я отлавливал фразы, что Лев Пустыни собирает три дюжины паладинов, чтобы показать «этому худосочному лиловому пришельцу, что он не достоин приёмной дочери эмира».

По-хорошему, надо было бы найти Гафура и напомнить, что бой был выигран честно, но я рассудил, что непозволительно тратить драгоценное время на такую ерунду. Меня занимала всё больше и больше информация о скалах с добычей каменных роз близ Аль-Мадината, но на границе с другими городами. Слышал обрывки разговоров о том, то нашли раздавленные камнями тела девушек в пещерах, принадлежащих городам Аль-Сахра, Бахар-аль-Джазира и Маариф-аль-Хикма. К сожалению, всё же в скалах близ Аль-Мадината несчастных случаев было больше всего.

Кулаки непроизвольно сжимались, когда какой-то купец рассказывал очередную неприятную историю, а его коллеги по ремеслу лишь презрительно фыркали:

— Какая разница, что у неё с руками и как её похоронили. Она же была грязной, — говорил один и требовал заменить ему кальян на свежий.

— Эка невидаль, подумаешь, умерла. Женщины ещё нарожают. Смотреть за дочерями лучше надо и надевать рукавицы до возраста бутона, — возмущался второй.

— Это всё наказание от Владыки! Зря в Аль-Мадинате отменили закон об обязательном очищении. Эмир Идрис Свет Истины слишком попустительски относится к тому, что некоторые женщины не следят за дочерями как следует. Вот в мою молодость всех дев сгоняли и досматривали, а поверх рукавиц нацепляли такое кольцо, чтобы только кузнец снять мог. И пороть их надо! Пороть! Чтобы лишний раз рта не раскрывали! — заливаясь финиковым вином, кричал ещё один толстый террасорец.

Слушать всё это было крайне мерзко, а сердце то и дело сжималось, когда очередной сексист рассказывал, что «грязная получила по заслугам».

— Янн, возьми себя в руки. Ты ничем им сейчас не поможешь. Да, можешь выкорчевать заразу и спасти нескольких девушек из пещер, разнеся их места добычи каменных роз в клочья, но чего добьешься? Террасорцы воспримут это как агрессию, и после этого народ не захочет сотрудничать с цваргами и отдавать женщин вообще. Никаких. Понимаешь? — устало повторял Фабрис одно и то же, когда я дозванивался до него и просил разрешения на решительные действия. — Мы уже летим, скоро будем. Просто попытайся дождаться нас и не натвори дел.

Это «дождаться» сводило с ума. Но я, разумеется, не сидел без дела, а наблюдал за девушками в Аль-Мадинате, выслеживал тех, которые не носили рукавиц, но при этом вместо золотой цепочечной маски прикрывались кожаным вуалесками, наблюдал за ними, с кем-то пытался войти в контакт и поговорить, узнать, как они относятся к переезду в другой Мир. Чаще всего террасорки пугались, замыкались и не отвечали на вопросы. Тогда я попробовал незаметно проследить за девушкой до дома, а затем на следующий день спросить отца семейства, как он относится к выкупу и за сколько продаст дочь.

Произносить такие слова было откровенной дикостью, но я напоминал себе, что чем больше отберу девушек, тем у большего числа будет шанс на нормальную жизнь на Цварге.

Первые две семьи спокойно отнеслись к моему предложению, третья — купеческая — покривила носом и сказала, что отдаст родную кровиночку только за человека с родословной, а в моей они сомневаются. С четвёртой террасоркой и вовсе вышел казус… Её отец так обрадовался, что чуть ли не при мне надел на бедняжку брачные рукавицы. Он готов был отдать «грязную» дочь вообще без выкупа.

— Уж и не думал сплавить этот неликвид! — взмахнул руками толстяк. — Несколько раз пытался надеть на неё рукавицы, но паршивка тут же больной сказывается, с постели не встает, работать на базаре не хочет! Одни убытки! Сладу с ней нет! Ну, слава Владыке, теперь лишний рот не моей проблемой будет.

Пришлось в срочном порядке сочинять, что я уточняю возможность выкупа девушки не для себя, а для друга, и обязательно вернусь с золотом через три недели. На том и договорились.

Следующие две террасорки подняли крики и оры, что ни за что не согласятся выйти замуж за иномирца и лучше умрут, забитые камнями в пещерах.

***

Шейна

Время понеслось словно песчинки, подхваченные ветром от дюны к дюне. Теперь мне становилось смешно, что когда-то я опасалась иномирных железных птиц. Янн показал, каково это — летать на такой птице, и это оказалось не более страшно, чем ночевать в шатре в пустыне. Каждый день открывал что-то новое: я узнала, что таких Миров, как наша Террасора, очень много, цварги называют их планетами и планеты разделены космосом — огромным пространством, которое под силу пролететь лишь железным птицам.

Я думала, что без работы в «Мираже Султана» мне станет нечем заниматься, и потому рассказала Лее о своём хобби — лепке из глины. Никогда я ещё так не ошибалась! Конечно же, у меня оставалось время на гончарное ремесло, но в лучшем случае час или два в день.

Лея ежедневно показывала удивительные цветные картинки — как плоские, так и полупрозрачные объёмные. Причём если объёмные отдалённо походили на джиннов из древних сказаний, то плоские заинтересовали не на шутку. Картинки сопровождались звуком на цваргском, и, чтобы я понимала, о чём идёт речь, Лея заботливо переводила текст на террасорский и пускала строкой внизу экрана.

Особенно мне нравилось, что можно было попросить их замереть, после чего рассмотреть все необычные детали: брючные костюмы у женщин, длинные волосы у безбородых мужчин, летающих железных верблюдов, которых Лея именовала «гравибайки», потрясающей красоты белоснежные горы и восхитительные коралловые оазисы[1] прямо между цепочкой шпилей… Но больше всего поражали изумрудные травяные пустыни у подножья таких гор.

— Откуда у создателей подвижных картин столько зелёной краски? — не выдержала я однажды. — У нас чёрные чернила делают смешением сажи с водой, жёлтые оттенки получают из куркумы и шафрана, для розоватых и красных цветов используют сумах и кармин, для насыщенной голубой краски берут сок каменной розы, для золота плавят металл. Зелёный краситель — самый дорогой. Сок роз плохо с чем-либо смешивается, так что из голубого и жёлтого его не получить. Прядильщики тканей поливают медь уксусной кислотой, но это очень трудоёмкий и дорогой способ. Столько зелёного цвета, как в подвижных картинах, я ещё никогда не видела.

В ответ Янн расхохотался. Отсмеявшись, он объяснил, что цвета в картинах условно бесплатные, и всё равно как окрасить пресловутые «пиксели». На Цварге трава зелёная, поэтому в кино так много этого цвета. По его рассказам получалось, что даже золото не дороже сажи. А ещё он не переставал изумляться, почему плоское кино мне нравится больше объёмного.

— Но ведь это же джинны, с ними всё понятно. У нас о таких в легендах рассказывается, — пожала я плечами, а Янн лишь прицыкнул языком. Иногда я чувствовала, что расстраиваю его своими комментариями, иногда он радовался совершенно обычным вещам так, будто я сделала что-то особенное.

Я договорилась с Леей, что она будет отбирать по сто слов в день и подробно объяснять их значение, пока я не выучу. Если в первый день пребывания на железной птице я узнала, что такое холодильник, микроволновка, блендер, тостер, электрочайник и индукционная плита, то позднее Лея познакомила меня с такими предметами, как пишущие грифели — ручка, карандаш, маркер, фломастер; показала многообразие роботов — пылесосы, мойщики стеклянных вертикальных поверхностей вместо резных решёток на окнах, спортивные тренажёры. Не без помощи Янна я смогла воспользоваться зубными каппами и зубной нитью.

Оказывается, у цваргов было всё другое — даже одежда. Я впервые поняла это, когда надела рубашку Янна, слишком уж мягкой она была, позднее Лея выделила целый день на моду, чтобы объяснить, как одеваются женщины и мужчины на Цварге.

Отдельным чудом для меня стали электронные чернила. Янн показал, что можно водить короткой палочкой — стилусом — по тонкому листу — электронной бумаге — и цветной след за концом палочки возникает сам собой, а при этом сама палочка не красит одежду или руки, как маркер или фломастер.

Где-то на седьмой день пребывания на борту железной птицы Янн спохватился, что надо бы проверить моё здоровье и поставить необходимые для людей вакцины.

— Я цварг, мы практически никогда не болеем, а вот террасорцы, судя по анализу крови, очень похожи на людей. Тебе нужно сделать прививки от туберкулеза, гепатита, дифтерии, столбняка…

Дальше посыпался список слов, которые я не запомнила. Янн так увлёкся, что начал обсуждать с Леей, как правильно будет меня прививать. У нас обычно прививали лишь виноградные лозы, но я с интересом слушала разговор мужчины и птицы. Последняя утверждала, что обнаружила в моей крови загадочные антитела к чуме.

— Ты болела чумой?! — Янн развернулся, чиркнул шипом хвоста по полу и посмотрел так, будто увидел вместо меня джинна.

— Так чёрная хворь выкосила много городов, — пожала я плечами. — Мама как раз от неё умерла. Да, в общем-то, в нашем квартале только я и выжила.

Мужчина почему-то схватился за голову и принялся дозваниваться Камилю, чтобы проконсультироваться, как и от чего меня можно привить.

Самым сложным оказалось раздеться перед мужчиной и лечь в вогнутое ложе, отдалённо напоминающее яйцо. С одной стороны, мне казалось, что я нравлюсь Янну и по моим законам мы теперь были муж и жена, но с другой стороны, после той отповеди, что я не должна вставать перед ним на колени, было страшно его разозлить.

Янн демонстративно отворачивался, когда мне требовалось переодеться, но тем не менее мы спали в одной комнате, хоть и в разных постелях. Всё это смущало меня и ставило в тупик, я не понимала, что между нами происходит. Франгаг как-то, надменно покосившись на Силис, сказала, что, если мужчина проводит с женщиной время в одном ложе, но не утоляет свой огонь, это означает, что она у него нелюбимая жена. По законам Террасоры, если у мужчины несколько жён, то он должен проводить со всеми одинаковое количество времени. Поэтому, судя по базарным сплетням, некоторые паладины, к примеру, иногда брали жён с большим приданым, но спали в опочивальне исключительно в одежде.

Анализируя все это, я приходила к неутешительному выводу, что для Янна я всё-таки нелюбимая из жён. Красивая роспись хной на моём теле с каждым днём светлела, а вместе с ней и стиралась робкая надежда на то, что я могу быть интересна цваргу как женщина.

«А что ты хотела, Шейна? — бурчал в такие моменты внутренний голос. — Этот мужчина сразу обозначил, что у него есть женщина и другую он брать не хочет».

От этих мыслей душа болела, а я ощущала себя ужасно глупой, ни на что не способной. Мы жили с Янном на одной небольшой территории, если сравнивать с дворцом, и, разумеется, ежедневно сталкивались в узком пространстве коридоров. Иногда цварг подходил вплотную, чтобы что-то показать или продемонстрировать, как надо использовать незнакомые предметы, но абсолютно все его движения были спокойными, плавными, аккуратными — такими, будто меня учили Силис или Файона, а никак не горящий похотью Мужчина, чью кровь Владыка велел Жене остужать.

— Вот это стирка, а это сушка, — показывал цварг, наклоняясь и вынужденно чуть приобнимая со спины. — Эта большая круглая кнопка — если вещи очень грязные, с пятнами, как, например, твоё свадебное платье, которое впитало противопожарную пену.

При этом я замирала, вдыхая его тонкий аромат, как зачарованная смотрела, как его чёрные волосы смешиваются с моими золотистыми, и не могла толком сосредоточиться. Казалось, воздух горел между нами.

— Всё понятно? Повторить?

— Всё понятно, — торопливо отвечала я, отчётливо осознавая, что придётся переспросить у Леи.

— А что ты такая тихая? У тебя всё хорошо? — уточнял Янн.

Я не знала, как описать всё то смущение и маетность в душе, которые меня затапливали, и отговаривалась почти правдой:

— Я просто изумлена, что мужчины-цварги стирают бельё, занимаются уборкой и готовят. У нас считается, что это женские дела и не пристало ими заниматься мужчине… тем более благородному.

На это Янн обычно запрокидывал голову и громко смеялся, отчего я попадала в ещё одну ловушку — не могла оторвать взгляда от острого кадыка, который ходил вверх и вниз.

— Поверь мне, не бывает женских дел и мужских. И уж тем более не бывает благородных и не очень.

Встречаясь взглядами с Янном, я чувствовала, как сердце сладко замирает. Владыка предписывал женщинам не поднимать лишний раз взгляд на мужчину, и теперь я понимала почему: раз посмотрев в эти бездонные тёмные глаза, я пропала в них навеки. Мысли о нём наполняли меня светом и теплом, делая обыденные моменты чем-то особенным.

Немного освоившись на кухне, я стала пробовать готовить из новых иномирных продуктов и всегда оставляла ужин для Янна. Цварг постоянно с милым ворчанием напоминал, что не стоит заморачиваться специально ради него, но я видела, насколько ему нравятся мои кулинарные эксперименты.

Иногда Янн отсутствовал целыми днями, а возвращался уставший, с серыми тенями под глазами и в пыльном плаще. В такие моменты он молча падал на высокий стул на кухне, а я пододвигала к нему ароматный напиток и просто сидела рядом. Когда-то давно Силис сказала, что эмир ценит в ней не только и не столько умение красиво писать, сколько умение разделить с ним тишину.

[1] Одна из природных достопримечательностей Цварга — горные озёра кораллового цвета.