Когда настанет время возмездия (СИ)

Глава 6

— Он тебя убьёт.

Я вздрагиваю и роняю только что наполненную чашку кофе прямо на стол. Пальцы обжигают несколько пролитых капель, и я отдёргиваю руку, прижимая её к животу. Сердце колотится в горле. Я нуждаюсь в нескольких секундах, чтобы унять дрожь в конечностях и понять, что речь далеко не про Виктора.

Подняв взгляд вижу заспанное лицо Марко. Его вид чуть помятый, но широкая улыбка растягивает все неровности. Он щурит один глаз, а я наконец выдыхаю, окончательно успокаиваюсь.

— Я знаю, — отвечаю, собравшись, — но ты, к сожалению, при этом присутствовать не будешь, потому что я убью тебя раньше.

Слова звучат каркающими, голос хриплый и дрожащий, но от самой мысли, что я не потеряла чувство юмора и вообще могу по-прежнему острить, становится чуточку лучше. Если справилась с этим, то вполне могу заставить себя поверить, что больше мне не нужно опасаться лишних движений, потому что на меня наставлено несколько камер. От воспоминаний ёжусь, но ловко ухожу от неприятных воспоминаний, хватая обратно кружку и согреваясь её тёплом.

Марко неспешно проходит в кухню и вскидывает бровь, растопыривая руки.

— Долги нужно отдавать.

Я не сразу понимаю, что он имеет в виду. Лишь тогда, когда мне начинает не хватать воздуха от медвежьих объятий Марко.

Кружка кофе лишается ещё нескольких капель.

В первые две секунды я растеряна, не зная, как повести себя, пока, наконец, что-то не переворачивается внутри меня.

С трудом сглатываю ком в горле, чувствуя, что ещё немного и всё-таки расплачусь. Но этого делать нельзя.

Виктор не сломал меня. Главное почаще повторять, возможно, получится поверить.

— Ты плохая девочка, в курсе? Мы за тебя, между прочем, все переживали. И ты, определённо, наказана, — Марко ворчит так ненатурально, что у меня вырывается улыбка, когда он отпускает меня.

— Серьёзно, дайте уже посмотреть это ваше пособие, из которого вы черпаете общие мысли. Уверена, я смогла бы произвести в нём хорошею редакторскую правку, и как минимум разделить по диалогам, чтобы вы не повторялись.

Прищуренный взгляд большого парня помогает вспомнить, что не он стоял рядом с Алеком, когда я предложила им соавторство. Нет, Марко прятался в кустах. Но незнание не мешает ему сообразить, что речь о них с Алеком.

— Очень смешно, — вот теперь он ворчит натурально, отходя от меня и доставая из ящика кружку. — Главное сообщи, в каком моменте я должен смеяться.

Прижав кружку двумя руками к груди, довольно улыбаюсь.

Не хватало ли мне этого? Больше, чем можно представить.

Налив себе кофе, Марко открывает холодильник и достаёт из него сливки. Наполняя кружку, он искоса наблюдает за мной, пока я усаживаюсь за стол. На нём полно блокнотов в одинаковых чёрных переплётах. Их края затёрты и обшарпаны, словно они пережили не один век. Листы желтовато-медного цвета и разбухшие от частого перелистывания. И когда я говорю «полно», именно это и имею в виду, затрудняясь вот так сразу взять и сосчитать их количество. Двадцать? Тридцать?

Я осознаю, что моя рука тянется к стопке, лишь тогда, когда резкий голос Марко вновь заставляет отдёрнуть руку.

— Не надо, — говорит он поспешно, а сам уже стоит надо мной, приготовившийся в случае чего перехватить мою руку. Наши взгляды сталкиваются, когда я поднимаю голову, и от того, что вижу в его глазах тревогу, чувствую дискомфорт.

Марко пытается всё замять и выдаёт неловкое выражение лица.

— Предоставь это нам с Алеком, хорошо? — сколько бы ни старался он, я всё равно слышу в его голосе напряжённость.

На язык так и норовит «с чего бы это?», но что-то очень разумное во мне настоятельно рекомендует отступить.

Я киваю и чуть отодвигаюсь, позволяя Марко собрать все блокноты в одну стопку. Он убирает их не так далеко, чтобы я не могла их достать, укладывая на высокий кухонный островок, но достаточно, чтобы они не мозолили глаза.

— Это Виктора? — догадываюсь я, а сердце так и начинает колотиться с удвоенной скоростью, словно только от его имени сразу может случится что-то дикое и ужасное.

Марко не отвечает, даже не смотрит на меня, пока забирает кружку со столешницы и усаживается напротив. И я даже не знаю, легче мне от того, что от меня желают что-то скрыть, или же это сильно ущемляет, напоминая, что мне это необходимо.

— Ты его не разбудила, — внезапно говорит Марко, возобновляя тему. При этом вид его также быстро меняется, вновь приобретая хитрый оттенок. — Наверное, у меня дежавю, но готов поклясться, что что-то такое уже припоминаю.

Его усмешка для меня неясна, но я точно знаю, что он определённо над чем-то веселится. Однако я слишком пассивна, чтобы уступать чувству мнимости и начинать что-то додумывать. Сказывается эмоциональное истощение. К тому же, я так устала только и делать, что думать, думать и думать, что позволяю себе этого не делать вообще.

— Потому что он спит, и я тоже готова поклясться, — только в обратном, — что уверена, Алек этого не делал, как минимум, последние две недели.

Марко вскидывает чашку в воздух, как бы выражая похвалу.

— Твоя правда. Вот только он всё равно тебя убьёт, поняв, что ты слиняла.

— Твоя правда, — парирую я, поджимая губы.

Я знаю, что он будет недоволен, когда проснётся — и вид сам Бог, я приложила триллионы усилий, чтобы выбраться из постели, когда в ней был Алек. Да ладно, что юлить? Я приложила усилия не только к тому, чтобы слинять. Мне пришлось заставлять себя не пялиться, пуская слюня и признавая, что видеть его таким умиротворённым — это одно из самых лучших, что я когда либо видела. Но я не могла позволить быть себе эгоисткой. А ещё не могла позволить себе продолжать таскать на себе эту «грязь» прошедших двух недель. В том числе кровь, в пятнах которой собралось как минимум с десяток ДНК.

От мысли немного передёргивает, и я спешу найти отвлечение. Марко на удивление много не болтает, просто украдкой подглядывая то не меня, то на кружку, словно даже и не знает, о чём со мной можно поговорить. Но думаю, дело здесь, как раз в одном «можно». Я не хочу, чтобы со мной осторожничали, но и надевать на себя доспехи, ввязываясь в проверку на прочность психики как-то не желаю. Теребя пальцем ручку чашки, оглядываю большое панорамное окно за спиной Марко. Вид из него ничуть не уступает тому, что видела каждый день в Долине: огромные заснеженные сосны, глубокие сугробы и серое-серое просторное небо, которое не загораживают высотки. Но мы точно не в Долине, хотя…

— Где мы вообще?

Марко вскидывает на меня взгляд исподлобья, вид у него такой, словно он в чём-то виноват. Он тянет с ответом секунд десять.

— Как бы тебе это сказать… — Марко явно пытается уклониться, и я инстинктивно суживаю в подозрении глаза, заостряя на нём взгляд, отчего его молчание затягивается ещё на пару секунд. — Ну, в общем, если говорить о километражах, то…

— Марко! — обрываю, не выдержав.

Хотя тут же жалею, ругая эти «нервы ни к черту». Однако с действенностью не поспорить, Драгов старший прямо на глазах обретает решительный настрой.

— В нескольких часах езды от Базы, где тебя держали.

Внутри меня всё холодеет. Мне не сразу удаётся взять над липким чувством паники вверх. Несколько часов. Гибриды. Виктор. Тело Паши. С трудом одолеваю дрожь и сосущее ощущение под ложечкой, прежде чем вернуть своему голосу силу.

Меня интересует лишь один вопрос.

— Виктор, он?..

В глазах Марко крайнее сочувствие, когда он медленно качает головой. Это отбрасывает меня обратно к невозможности избавиться от страха и нервного состояния. Его не нашли, не убили, — с ним не произошло ровным счетом ничего, что помогло хотя бы отделаться от паранойи, не говоря уже о мысли, что мне когда-то предстоит снова пережить весь этот ужас. День за днём. Мысль за мыслью. Смирение и отсутствие желания просто дышать, лишь бы это всё наконец закончилось.

— Мне жаль, чик-чик, — говорит Марко, его голос не позволяет усомниться и в доли его искреннего глубокого сожаления. — Мы обыскали всё, этаж за этажом, каждую возможную комнату или подсобку — его просто там не было.

Конечно же его там не было: я бы не удивилась, если бы он ещё и знал о том, что планируется.

Он поэтому хотел меня перевезти? Если да, то почему этого не сделал?

Не то чтобы я расстраивалась, только от мысли, что он осуществил бы это, желудок тошнотворно сжимается. Просто никак не могу отделаться от ощущения, что на самом деле я не сбежала, что всё ещё направляюсь по тому пути, что спланировал для меня Виктор. Словно он всё ещё отслеживает каждый мой шаг.

— Чик-чик?

Не знаю, что наблюдает сейчас перед собой Марко, но по его виду можно понять, что я его тревожу.

— Ты не вернёшься туда, — говорит он твёрдо и настойчиво, когда завладевает моим вниманием. — Никто больше не оставит тебя одну. Даже если ты захочешь вновь «прогуляться», за коттеджем следят: не я, не Алек, так хоть кто-нибудь из поставленных на охрану периметра десяти человек заметит, что ты вышла на улицу.

В каждом слове Марко точно звучит обещание, насколько он серьёзен и убедителен. Вот только мне не даёт это ровным счётом ничего, хотя, конечно же, благодарна Марко за поддержку. Но даже при этом я не могу улыбнуться в ответ и поблагодарить, сделав вид, что его слова убедили.

— Откуда здесь столько охотников? — спрашиваю я, пытаясь отвлечь Марко, но при этом сделать вид, что не проигнорировала его слова.

— Это самые надёжные люди, которым можно довериться. Хотя бы в одном плане — верности. Часть из них ещё работали с отцом Алека, другие — зарекомендовали себя у нас.

У меня назревает много вопросов, но я концентрируюсь на тех словах, что Марко бессознательно выделил.

— Хотя бы в одном?

Он вскидывает на меня громоздкий взгляд и вздыхает, растягивая время паузы.

— Много чего произошло за это время, чик-чик. И много чего узналось, после налёта на базу, — он продолжает делать паузы, словно сначала взвешивает в уме, будет следующее приемлемо или нет. Он не выглядит так, будто что-то пытается скрыть намеренно, скорее просто осторожничает. — В общем, всё стало сложно, поэтому мы не концентрируемся пока ни на каких других задачах, кроме как обеспечить безопасность, пока мы не будем готовы что-нибудь предпринять. Эти охотники уверены, что мы прячемся от Ордена, хотя на самом деле ещё от совета.

Ух ты… мозгу требуется время, чтобы расставить всю информацию по полочкам, пока не понимаю главного.

— Проклятие, — говорю полушёпотом, словно не знаю, можно произносить это вслух или лучше не стоит.

Марко кивает.

— Как одна из причин — тех, что потянулись, как клубок, стоило этому открыться.

Я не догадываюсь, что конкретно имеет в виду он, но подозреваю, что речь действительно о чём-то очень серьёзном.

— Значит всё плохо? — это даже не вопрос с моей стороны, больше, как констатация факта.

Да и Марко, если с выражением лица ещё и может справиться, пытаясь выдать подобие натянутой улыбки, то вот со взглядом — полузадумчивым и полуотсутствующим — ничего сделать не в силах.

— Ты голодна?

Он говорит с таким воодушевлением словно это только и нужно было ему, чтобы найти, на что отвлечься.

Нет мой ответ, я уверена, что мне и крошка хлеба не полезет. Но вспомнив сколько до этого истощала свой организм, чтобы создать самые непригодные условия для «инкубатора, заставляю себя кивнуть, пытаясь убедить себя, что мне это уже не требуется.

Марко большего и не надо, он тут же встаёт и, поставив кружку в раковину, направляется к выходу. Я иду следом за ним, но больше в целях оглядеться, что не успела сделать раньше, прошмыгнув сразу на кухню.

— Я дойду до местного ресторанчика. Возможно, у них что-то осталось с завтрака, — сообщает он, накидывая куртку. — Заодно загляну к Даму и Несс. Может уже и он созрел для обеда.

Дам… внутренности завязывается в узел, когда перед глазами вновь встаёт вид его мук.

— Они тоже здесь?

— Да, в следующем доме. С ними Ник, я пока с вами, а позже, когда… — Марко резко осекается и выдаёт быструю улыбку. — В общем, я с вами временно, пока Алек… ну… это…

Он машет в сторону второго этажа, его суматошность заставляет меня сузить взгляд: он что, опять чего-то не договаривает?

— В общем, я здесь был временно.

Ещё одна секундная улыбка — от уха до уха, а уже через мгновение его и след простыл, когда он мигом скрывается за захлопнувшейся дверью.

Просто отлично!

Мне похоже снова придётся учиться распознавать то, что остаётся между строк, разговаривая с Марко и…

Вздыхаю, чувствуя резкое давление в груди. Боги, разве можно поверить, после столького времени убеждений себя в обратном, что мы когда-то снова будем разговаривать? А ещё лучше, что мы…

Останавливаю мысли раньше, чем ноги понесут меня наверх в спальню. Я не могу уступить эгоизму и не дать ему как следует отдохнуть. Хотя есть большая вероятность того, что просто боюсь встречи с глазу на глаз. Я не знаю, как искупить вину за те мгновение, когда он понял, что я пропала. У меня было множество шансов признаться ему в том, что случилось в городе. Возможно тогда бы, если голубоглазый действительно сказал правду, мы бы узнали, что планирует Орден. Я знаю, что Алек догадался бы обо всём. Но я выбрала молчать: не из общего блага, а только своего — личного.

Переминаюсь с ноги на ногу и вздыхаю, обводя взглядом высокий двухуровневый потолок. Сейчас вероятнее всего утро, но серость за окном не может осветить и малой части огромной площади мрачной гостиной. Но хотя бы она не белая, тёмный цвет стеллажей и ножек мебели, как болеутоляющее для глаз. Клянусь, я никогда больше не буду смотреть на белый цвет по другому. Даже выбирая из вещей одежду, я остановила выбор на сплошном чёрном: водолазка и джинсы, хотя в сумке, стоящей возле шкафа, было много моих вещей. я не особо располагала временем и возможностью, стараясь одеться бесшумно, но всё же пренебрегла тишиной и позволила себе немного покопаться в вещах. Я была почти уверена, что мои действия разбудят Алека, но нет — он даже не шелохнулся. Потом я просто стояла и наблюдала за равномерными подъемами его груди, изучала каждый миллиметр лица, каждый маленький волосок щетины, что он никогда раньше не допускал, не признающий небрежность — и это ранило не слабее яда, выжигающего сердце. Вот почему я сбежала вниз, предпочитая истязать себя мыслями, а не видом, от которого все внутри меня защемляло. Но Марко, по-видимому, спал на первом этаже, это объясняло, почему он появился на кухне, стоило мне налить кружку кофе.

Возвращаю взгляд к кухне, где так и стоит наполовину пустая чашка, но у меня не возникает желания вернуться за стол. Если честно, то я в принципе не знаю, чем занять себя, чтобы разбавить мысли и отвлечься от ожидания, когда проснётся Алек. Потираю друг о друга запястья, вытягивая рукава: тело нуждается в действиях. Лежать, сидеть, смотреть в одну точку — это настолько осточертело, что от одного представления меня передёргивает. Выйти на прогулку не могу, проще сразу тогда начать составлять завещание, ибо не представляю, что тогда сделает Алек, если снова проснётся, а меня нет…

Внезапно в дверь тихо стучат, а я насильно погружена в размышления, что на звук реагирую крайне испугано. Требуется несколько мгновений, чтобы справиться с мощным сердцебиением и сдвинуться с места.

Это не Марко, на меня взирают абсолютно незнакомые глаза. За три секунды в уме проигрывается слишком много сценариев ужасного: от того, что нас нашли, до того, что нас нашли, пока мужчина в возрасте за тридцать не протягивает белый пакет. Он не отводит взгляда от моих переруганных глаз.

— Марко передал, — говорит он тихо и осторожно, явно замечая во мне этот переизбыток страха, что колотится во всём моём теле.

Я не сразу начинаю снова дышать, сначала требуется понять, что задержала воздух и не выдыхаю. Потом коротко киваю и аккуратно беру из его руки пакет. Ещё пару мгновений мужчина продолжает неотрывно смотреть в мои глаза.

— Всё в порядке?

Он незаметным движением подаётся чуть левее, чтобы заглянуть за мою спину, словно там может кто-то скрываться.

Наконец, я осознаю, что мой вид тревожит его.

— Да, простите, это нервы.

Теперь он кивает мне понимающе.

— Если что-то понадобиться, я буду неподалёку.

— Спасибо.

Он снова кивает и разворачивается, чтобы двумя большими шагами спуститься с крыльца.

Пользуясь возможностью, высовываю чуть голову и оглядываю заснеженную территорию: большую деревянную беседку, мангальную зону и одну длинную качель в близи нашего дома. Остальные дома расположены довольно далеко, как от нас, так и друг от друга. Между ними аллеи с фонарями, детские площадки и ажурные лавочки, но все они пустые. Ничего общего с переполненной Долиной, где всегда можно было в течение одной минуты на кого-нибудь наткнуться.

Закрыв дверь и проверив, что она точно закрыта, иду в кухню и достаю из пакета контейнеры с едой. Марко явно не скупился, предполагая, что вместо меня будет завтракать динозавр. Я разглядываю контейнеры так и не открывая их. Ничего ровным счетом не вызывает во мне аппетита, хотя, конечно же, Марко стоит отдать должное, он даже прихватил несколько видов маленького пирожного, не считая различные сэндвичи, бекон, блинчики с икрой и свежие овощи с фруктами. Но я ничего из этого не трогаю, просто выставляя всё на стол.

Через минут пять усаживаюсь прямо на пол с кружкой нового кофе напротив большого окна и кладу подбородок на колени, просто глядя в пустоту.

Я сказала, что устала от этого? Видимо, не так уж и сильно, раз ещё способна потратить на это с полчаса, а то и больше, думая о том, что когда-то всё же мне придётся начать вливаться обратно в жизнь.

— К сведению, — внезапно раздаётся сзади голос Алека: расслабленный и непринуждённый. — просто чтобы ты была в курсе. Я заказал на ебей наручники, которыми пристегну тебя к себе, чтобы ты больше никуда от меня не отходила, ибо мне это…

Он замолкает, когда я медленно поворачиваю голову и наши взгляды встречаются. Его адамово яблоко движется, в тёмных глазах нет и капли веселья.

Это происходит одновременно: я встаю, а Алек уже тянется вниз, чтобы заключить меня в объятия и прижать к себе, подняв одним движением в воздух. У меня не занимает и секунды, чтобы обернуть ноги вокруг его бёдер. В следующее мгновение губы Алека ловят мои, руки сжимают с такой силой талию, что всё моё тело выгибается, и мне кажется я ухаю в пропасть. Сердце раздувается до громадных размеров, заставляя меня чувствовать какую-то странную ноющую и ненасытную боль.

— Боги, — выдыхаю я, отвлекаясь на мгновение, чтобы набрать воздуха, — я так…

Мой рот попадает в плен жаркого, мучительно томного поцелуя.

— Знаю, принцесса, знаю, — шепчет Алек, между поцелуями, — именно поэтому я ни за что не отменю заказ с наручниками.

Мне не до улыбок, все мои мысли сконцентрированы лишь на том, насколько его губы требовательные и настойчивые, не позволяющие и на секунду вынырнуть из охвативших всепоглощающих эмоций. С каждым поцелуем меня точно накрывает головокружительной волной, уносящей всё дальше и дальше из реальности, что совсем уже не могу разобрать, когда мы движемся и когда оказываемся сидящими на полу. Алек так аккуратно это прокручивает, что прихожу в себя, лишь когда воздуха становится катастрофически мало. Колени упираются в стену позади него, и я чуть смещаюсь, потому что оставаться так тесно прижатой к нему и не иметь возможности к продолжению становится самым мучительным видом моей исклюзивной пытки.

Я прижимаюсь лбом к его лбу и подвожу губы максимально близко к его губам, ощущая всепоглощающую потребность просто соприкасаться с ними.

Кто бы мне сказал несколько месяцев назад, что я буду готова умереть за губы самого бесчувственного и самовлюблённого парня на планете, я бы посоветовала ему обратиться к психиатру. Особенно в те моменты, когда его до ужаса леденящий взгляд преследовал каждый мой шаг и действие. Сейчас же я могу думать лишь о том, как не потерять себя в глубине этих тёмных, голодных и любимых глаз, которые он возводит на меня, задевая трепетом ресниц мою кожу. От мягкого прикосновения меня снова бросает в дрожь, и я прикусываю нижнюю губу, чтобы не издать стон, но его тело тут же реагируют на моё невинное действие, и он с мучительным рычанием зажмуривается, утыкаясь лицом в ложбинку в основании шеи. Он сжимает руками мои бёдра, возвращая меня обратно ближе к себе, отчего я моментально испытываю ошеломляющие ощущения, явно играющие против того, чтобы не начать дразнить Алека.

Что собственно особо и не составит труда, судя по его реакции и силе, с которой он вжимает меня в себя.

Ему требуется пару секунд, чтобы совладать с собой и взять над происходящим контроль.

— Предупреждую, принцесса, не знаю как тебя, но меня ни капли не остановит тот факт, что за этим окном наблюдает сейчас три пары глаз, если ты продолжишь в том же духе. — его хриплый, заведённый голос отдаётся во мне бархатным трепетом в груди, отчего я снова испытываю необходимость что-нибудь прикусить, чтобы остаться прилично молчаливой.

К тому же это звучит как вызов, и только сам дьявол знает, чего мне стоит не ответить на искушение. Но мы оба понимаем, что сейчас всё вокруг нас слишком хрупкое, чтобы нырять с головой в омут чувств и желаний, иначе предупреждения бы отсутствовали.

Вместо этого машинально поворачиваю голову в сторону окна, чтобы понять, как Алек, даже не взглянув, заметил там посторонних, но меня нагло возвращают обратно — к губам, которые опасно дразнят меня отсутствием расстояния. Они медленным, ленивым движением скользят по моим.

— С этой самой секунды я накладываю запрет на расстояние, принцесса, — говорит он, нарочито не отводя губ, задевая мои и искушая на самые греховные мысли.

О, да, в каждой из них, я как минимум уже раз сто сняла с него эту раздражающую белую футболку, что мешает мне добраться до его кожи.

— Запреты, наручники, — протягиваю я нарочито задумчивым голосом, — не слишком ли много для той, кто и не собирается сбегать?

На миг я улыбаюсь, касаясь кончиком своего носа его, пока не понимаю, что сделала ошибку. В глазах Алека точно кто-то резко выключает свет, они становятся тёмными и серьёзными. Черты его лица делаются каменными, челюсть принимает напряжённый вид. Это длится всего несколько секунд: мы оба смотрим друг на друга, не произнося ни слова, но такое ощущение, что успеваем признаться друг другу во всех совершённых ошибках. Мимолетное отвлечение, с помощью которого мы хотели сделать вид, что ничего не изменилось, рассыпается как хрупкий засохший песок, оставляя после себя тяжесть в воздухе.

Алек глубоко вдыхает, а затем берёт моё лицо в руки. Создаётся ощущение, что ему требуются все силы, чтобы произнести:

— Я с ума сходил, принцесса, — его глаза настойчиво смотрят в мои, словно я должна усвоить какое-то правило, которое никогда нельзя нарушать. — Больше: я сошёл с ума, потеряв связь с временем, что сейчас не совсем понимаю, настоящая ты или мне просто мерещится то, во что я хочу верить.

Боль в его взгляде невыносима, я с трудом удерживаю слёзы, хотя желание разреветься ужасающе сильное. И не только из-за того, что понимаю его чувства, я сама боюсь лишний раз закрывать глаза, ожидая, что когда их открою, могу осознать, что происходящее плод воображения. Я не могу вынести правды — того, чего так хотела избежать, не решаясь его будить, — эту боль причинила ему я.

— Прост… — вырывается из меня, но Алек не позволяет этого произнести, кладя указательный палец на мои губы.

— Вето, — отчеканивает он, даже ни разу не изменившись в выражении лица.

Это не очередной сарказм или шутка.

— Не смей просить передо мной прощения, когда это целиком и полностью только…

Теперь мой палец лежит на его губах. Я парирую его тон и серьёзность.

— Вето.

Алек с неодобрением выгибает бровь, словно решает, заслуживает ли мой поступок выговора или наказания, куда похуже. Его руки опускаются с моего лица, и он их кладёт поверх своего живота. И я пользуюсь этой заминкой. Убрав палец, я немного раздраженно вздыхаю.

— Послушай меня, Алек, пожалуйста, — от нервозности не знаю, куда деть руки. Хочется поёрзать и сжаться до уровня микроскопической блохи, чтобы никогда не проходить через этот разговор, но нахожу в себе смелости признать все ошибки. — Я не знаю, насколько много тебе известно, сколько ты проанализировал, и что успел за это время надумать. Но я изначально допустила одну огромную ошибку.

Ещё один вздох, выходящий судорожно и жалко под тяжестью вины и отчаяния.

— В тот день, когда мы с Несс ездили в город, я наткнулась на подозрительного человека, — выпалываю я, но потом беру паузу, обдумывая, выложить всё сразу или по хронологии событий. Но выбираю второе, боясь сбиться с главной сути. Алек не пробует меня перебить за это время, его цепкий и внимательный взгляд сосредоточен на каждом моём слове. — Он ничего не сделал мне, но я готова была поклясться, что он из Ордена, насколько странно себя вёл. Всю дорогу до Долины я собиралась сказать тебе об этом, но потом…

Я отворачиваюсь к окну, вспоминая тот вечер. Бар, я сижу на перилах и всё собираюсь с мужеством рассказать обо всём, что тревожит, Алеку. У меня имелось много причин: от беспокойных кошмаров до навязчивых ощущений, что приближается что-то ужасное. Но я испугалась: Алек… он был таким живым, таким расслабленным и спокойным.

В горле встаёт ком, лёгкие точно набиваются водой — всеми слезами, что хочется пролить, чтобы боль хоть немного утихла. Подавив слабость, сжимаю пальцы в кулаки и возвращаю взгляд к глазам Алека, которые по-прежнему готовы внимать каждое моё слово.

— Мне жаль, что я проявила беспечность и не рассказала ничего, испугавшись, что мои признания всё разрушат, — говорю я с тяжестью в голосе. — И мне жаль, что мой эгоистический поступок привёл нас к тому, что случилось.

Я всё жду, что с груди спадёт давление, после признания. Такое ощущение, что я носила на себе тонну вины и раскаяния, но на самом деле ничего не происходит. Слова не изменят прошлого и не сотрут дни, которые провела обдумывая иные исходы событий. И только сейчас я понимаю, что легче уже ни от чего не станет. Но я надеюсь хотя бы на смягчение Алека, что он услышит и помёт. Однако, судя по его немигающему, отсутствующему взгляду, получу я далеко не то, что жду.

— И… ты думашь, что я… что? Что я, по-твоему, должен на это сказать? «О, да, это целиком и полностью твоя вина, принцесса», или… «Что ж, мне явно полегчало»? — Алек злится, но такое ощущение, что сам не замечает, насколько его тон стал резок и колок. Он качает головой. — Нет, не стало.

Алек отворачивается на секунду к окну, но очень быстро возвращает обратно ко мне взгляд — изменившейся и печальный, словно что-то очень дорогое успело разбиться за это мгновение.

— Знаешь, это… — он явно подыскивает следующее выражение, а потом огорошивает прямолинейностью. — Раздражает? О, да! — Алек все сильнее заводится, уже начиная жестикулировать руками. — Это ещё одна твоя дурацкая привычка, считать, что всегда во всём виновата. Когда это я в очередной раз повёл себя, как эгоист и полный кретин, думая на тот момент только о своих чувствах, что заставило тебя пожелать сбежать от меня на пробежку.

Оу… Такого поворота я точно не ожидала.

— И это одна «из» нескончаемого числа ошибок, которые я натворил, исключительно введясь на поводу своего эгоизма, не желающего ничего не видеть, ничего не слышать, ни о чем не думать, кроме собственных желаний.

Оу вдвойне, на этот раз мой рот даже приоткрывается, потому что… ну, это же ведь Алек, — правда?

— А…

Нет, он не даёт даже открыть мне рот, и ему для моего молчания требуется всего лишь один взгляд.

— Вето, — произносит он чётко и членороздельно, про его пугающий серьёзный вид вообще молчу, но удивления всё равно скрыть не получается.

— Кто ты и что сделал с Алеком?

Я нарочно пытаюсь вложить в голос максимум мягкости, но на него она не действует как раньше.

Даже и тени улыбки нет.

Отсутствует желание зацепиться за слова или изречь что-то подставит этому. Он усилено потирает лицо руками, а когда опускает их на меня смотрит незнакомый, новый взгляд.

— Я не прошу прощения за то, что до тебя добрался Орден, Лена. Не то чтобы это ничего не значило, и я не думал миллион раз, как опустил очевидные вещи. Я прошу прощения, что заставил своим поведением тебя сбежать от меня, даже не подумав ни разу, как приходится совсем этим тебе, после…

Он обрывает слова вдохом, словно теперь ему требуется набраться мужества, а я точно зависаю, вспоминая тот день. Вернее, ночь, и что тогда мы оба думали, что проклятие есть.

— Одного сдержанного обещания, что буду рядом несмотря ни на что, с моей стороны было мало. Я должен был нести ответственность за случившееся, не меньше тебя. А не вести себя, как обиженный мальчишка, которого…

Алек снова не договаривает, его взгляд блуждает по воздуху, показывая, насколько ему… стыдно?

Я несколько секунд пытаюсь определить, правильно ли все поняла, но, когда с моих уст вырывается тихое и поражённое «Алек», он зажмуривается и ударяется головой об стену.

— Я такой идиот, Лена…

Я не позволяю ему договорить, кладя ладони на его лицо и проворачивая его к себе, чтобы похоронить все слова поцелуем. Алеку требуется одно мгновение справится с ошеломлением и эффектом неожиданности, прежде чем он перехватывает инициативу на себя. Он издаёт звук, похожий на приятное удивление.

— Вообще-то, это мой метод, принцесса, — усмехаясь, бормочет он.

Отстраняясь, я дарю Алеку обворожительно хитрую улыбку.

— И я у тебя его нагло буду воровать, пока ты не заткнешься и не перестанешь казнить себя.

Алек выгибает бровь, на секунду он выглядит соблазнённым, смотря на меня из-под ресниц томным взглядом, в котором тлеет желание.

— И ты серьёзно думаешь, что я выберу заткнуться, после такой угрозы? — мотнув головой Алек слегка улыбается, и я вижу ту самую пленительную кривую ухмылку на его губах, от которой внутри меня всё трепещет и переворачивается. — Обещаю, что отныне только и буду, что вести себя плохо, — шепчет он, приближаясь к моим губам, прежде чем перехватить их в поцелуи.

Я не могу сдержать улыбки, ощущая ответную в ямочках на щеках, когда кладу ладони на его лицо. Вот это уже точно мой Алек, и в первые за всё это время я чувствую, что по-настоящему вернулась домой.