Когда настанет время возмездия (СИ)

Глава 26

По пути он не разговорчив, я же всё высматриваю Елая и Николь, или хотя бы следящего за ними Николу, но натыкаюсь взглядом лишь на того, кто неделю назад приносил завтрак от Марко. Мужчина прогуливается среди стволов деревьев, крутя меж пальцев тонкую веточку сосны, размеренным, перевалистым шагом, будто и правда бродит без дела, наслаждаясь свежим воздухом и природой. Я бы никогда не заподозрила в нём того, кто на самом деле находится на чеку. И снова думаю о том, что мне следует начать приглядываться к людям, на делая на их счёт спешных выводов. Возвращаюсь мыслями к Елаю, к его взгляду, когда он проходил мимо, передающего личное сообщение с напоминанием «времени мало». Это то, что он сказал мне и вчера вечером, когда объяснял, почему так важно опустить момент с разговором с Алеком и долгое переубеждение его занять нашу сторону. С каждым днём Елай меняется в моих глазах, переставая быть легкомысленным провокатором, который горит только одним желанием отомстить Виктору. Его мотивы более глубокие и личные, и меня немного смущает, что он предпочитает скрывать это. Освобождение его матери — было бы более весомое объяснение его одержимости, нежели смерть Виктора, для всех. К нему бы и относились совсем по другому, а не как к тёмной лошадке.

— Знаешь, это немного ранит меня, принцесса, — говорит Алек, вырывая меня из мыслей.

Я не сразу понимаю, что мы уже в доме, а я на автомате сняла обувь и аккуратно ставлю её возле стены. Выпрямившись, поднимаю на Алека взгляд и хмурюсь.

— Что, прости?

Я всё хорошо расслышала, но мне требуется время, чтобы понять, о чем он. Плюс Алек редко повторяется, чаще всего он говорит как есть:

— Я почти что сделал тебе предложение, но вместо того, чтобы допытываться до меня, ты витаешь в своих мыслях. И я очень сильно сомневаюсь, что они касаются меня.

Но чтобы так прямо.

— Ох… — вылетает у меня.

Алек слегка в недоумении, он явно рассчитывал услышать что-то другое.

— Ох?

Мне приходится прикусить губу, чтобы заставить себя быстрее соображать. Вот только когда это я умела искусно выбираться из неловких ситуаций? Правильно, я умею закапывать себя только ещё глубже.

— Не то чтобы я… — начинаю оправдываться, но тут понимаю, что за последнее время только это и делаю. Поэтому тоже решаю быть честной. — Да, ты прав, я думаю сейчас совсем о другом.

Взгляд Алека буквально разбирает меня не молекулы.

— О ком, — поправляет он коротко.

Я не переспрашиваю, потому что чувство вины буквально сразу даёт о себе знать, опаляя мои щёки. Шумно перевожу дыхание, чтобы снова оттянуть время и придумать, как правильно всё объяснить, но по виду Алека понимаю, что ему в принципе не нужны никакие объяснения.

— Не слишком ли ты часто думаешь о нём в последнее время, — это совсем не вопрос, а самый настоящий упрёк.

Алек даже не задерживается, чтобы услышать мой ответ, потому что и он ему не нужен. Он идёт в кухню, и я тут же следую за ним.

— Мы сейчас ссоримся?

Алек как-то безрадостно и резко усмехается.

— Мы злимся, — и это он совсем не о нас.

Он останавливается, чтобы налить воды, а я всё это время, пока Алек залпом осушает стакан, смотрю ему в затылок, ожидая, когда повернётся. Я готова к колкости его взгляда, в тёмных радужках пляшут маленькие искры раздражение, когда он обрушивает на меня взор, но не готова к бунтующим чувствам тоски в груди, когда вижу его глаза. Между нами точно трещина по полу пролегает. Мы оба молчим некоторое время, пока не понимаю, что он точно не начнёт говорить первым.

— Это не было предложением, Алек, — выдаю, чувствуя, что тоже постепенно начинаю заводиться.

Если уж хочет меня в чём-то обвинять, пусть будет за дело. Но он даже не моргает, его взгляд остаётся очень пронзительным, в ответ никакого привычного сарказма, Алек серьёзен.

— Разберись на чьей ты стороне, принцесса, — бросает он, словно тоже решает, что нет смысла ходить вокруг да около.

Потому что это главное, что грызёт меня, и он, как всегда, об этом знает.

— Не требуется даже залезать в твою голову, чтобы понять, что тебя терзают сомнения, — Алек уже собирается обойти меня, равняясь со мной, когда останавливается и поворачивает голову так, что его почти чёрные глаза отказываются совсем рядом. — И да, на будущее, если хочешь скрыть что-то, стоит удалять одно сообщение, а не целиком переписку. До недавнего момента я думал, что у меня нет поводов для беспокойств, — бросает он в придачу, пытаясь выдать обманчивую улыбку, но она выходит у него настолько язвительной, что у меня мигом отпадает любое желание оправдаться.

Да и не получилось бы. Он поймал меня на обмане, и это уже никак не изменить. Давящее, буквально разрывающее на части чувство в груди, подсказывает мне, что это начало чего-то очень плохого.

Когда Алек направляется вверх, больше ничего не добавляя, я на все сто убеждаюсь, что вот теперь мы точно ссоримся.

Впервые мы не разговариваем до следующего дня. Алек никуда не уходит, мы даже ложимся спать вместе, но вот просыпаюсь я уже одна. Настроения выбираться из кровати нет, и я довольно долго просто валяюсь, глядя в окно и обдумывая произошедшее. Вернее то, что по сути, вообще ничего не произошло. Алек не пытался выяснить правду, он вёл себя так, словно его это никак не касается, за исключением того, что имеется факт лжи с моей стороны, который он очень многозначительно выделил. Это угнетало со вчерашнего вечера, особенно ночью, когда понимала, что мы оба не спим, находимся в одной постели, а между нами точно возросла непробиваемая стена. Я по-прежнему не хочу вставать и выходить из комнаты, но лишь потому, что до сих пор не решила, что говорить. А сказать что-то так и так придётся. Мне не нравится это ощущение пропасти между нами, сразу накатывает чувство, будто чего-то не хватает, будто вокруг меня сплошная пустота.

Однако переживать, оказывается, стоило о другом: о невозможности объясниться.

Я так нервничаю, что искусываю до боли губу, проговаривая про себя одно и то же «это не то, о чём ты думаешь, Алек», пока умываюсь, одеваюсь и спускаюсь. Но стоит зайти в кухню и увидеть читающего чёрный блокнот Алека, как моя голова мигом остаётся без мыслей. Он поднимает на меня короткий взгляд, совершенно пустой и равнодушный, как если бы просто обратил внимание на следующего человека в очереди.

И это первый удар по моему сердцу. Я чувствую нарастающее давление в лёгких, пока приближаюсь к столу.

Моё «привет» звучит слишком глухо и неразборчиво, а Алек даже и на то не расщедрится: кивок головой, короткий и бьющий второй раз в сердце. Мои губы приоткрываются, я настолько растеряна, что забываю даже дышать и моргать, в упор глядя на Алека. Видимо, мой взгляд как-то ощущается, потому что он снова отрывается от чтения и смотрит на меня исподлобья, словно спрашивая: «я могу чем-то помочь?». При этом он не выглядит сердитым или расстроенным, Алек выглядит абсолютно обычным, но это совсем не плюс для меня.

— Я оставил тебе завтрак, — говорит он, снова с этой раздражающе будничной интонацией. — Пообедай, пока ещё есть время, — и уже возвращая взгляд к исписанным страницам, добавляет: — В кофемашине свежие зёрна.

И сам отпивает из чашки, сразу всецело погружаясь в чтение. Я же так и стою, не понимая, как реагировать на его холодное спокойствие. Бьёт ли по мне такое равнодушие? О, ещё как! Лучше бы он не меня накричал, чем демонстрировал безразличие. Ведь таким образом получается, что его отношение ко мне в корне меняется, будто я вообще ничего не вызываю в нём. К тому же, второй раз мой долгий, проницательный взгляд остаётся проигнорированным: мол, не хочешь — не садись, я приглашать повторно не буду.

За стол сажусь уже чисто из принципа. Не дождётся, я никуда не уйду. Отламываю кусочек круассан и решаю тоже делать вид, будто ничего не произошло.

— Когда следующее собрание? — спрашиваю я, и поражаюсь, получая ответ.

— Два часа назад.

Кусочек застревает в горле, я встаю, закашливаясь, и спешу включить кофемашину, чтобы не завтракать в сухомятку. Когда с усилием всё же проглатываю его, поворачиваюсь к Алеку и в упор гляжу на него во все глаза, словно это он меня проклял и пожелал подавиться, а теперь хоть немного раскаивается.

Но нет.

Он так и не смотрит на меня.

— Попей водички, — говорит он на манеру вежливого тона и перелистывает страницу.

Я хочу огрызнуться, сказав, что и без его подсказок разберусь, и не сразу понимаю, что именно этого он добивается: заставить меня беситься. А я бешусь, его спокойствие действует на меня обратным образом. Теперь мне хочется вывести его на эмоции. Хоть какие-то.

Если бы конечно сейчас они у него были.

Это — Алек, и если он решил для себя придерживаться такого поведения, противоположного от него не добиться, даже если скакать и прыгать, доставать его и нервировать: он приспокойненько продолжит перелистывать страницу за страницей, не обращая на всё это представление никакого внимания. Я ощущаю себя пустым местом, совсем незначимой, и поражаюсь, понимая, как, оказывается, много для меня значила его сверхзабота.

Я думаю слишком долго, уходя в мысли о спасении положения с головой, что не сразу замечаю налитую машиной кружку. Обхватывая её пальцами обеих рук, медленно иду к столу, продолжая гадать, как вывести Алека на разговор, но когда сажусь на место, так ничего умного и не приходит. В каждом положительном варианте присутствует одна главная деталь — я говорю ему правду. Немного жалостливого вида и объяснения, что удалила всё автоматом, совсем не подумав, возможно, приблизило бы мою амнистию, но тогда я рискую потерять другое. Поймёт ли меня Алек?

Стоит всего лишь начать говорить и узнать.

Но…

Моя настоящая мать. Могу ли я так рисковать её жизнью?

Я принимаю опрометчивое решение.

— Алек… — пытаюсь начать говорить, зажмуриваясь, чтобы побороть сомнения и тревогу, но не успеваю толком ничего сказать.

Он меня перебивает, намеренно показывая, что ему это неинтересно.

— У тебя не так много времени на завтрак, София уже нас ждёт.

Мои глаза распахиваются, губы резко смыкаются, а из лёгких вырывается воздух. Моргаю и пытаюсь переварить одновременно два потрясения: Алек меня специально шокировал и мы едем домой. Не сразу, но устаканиваю путаницу в мыслях, и тут же пробую всё прояснить.

— Вот так просто? — упорно смотрю на Алека, буквально вкладывая во взгляд всю возможную настойчивость, чтобы он обратил внимание, но ничего не работает. Хотя и вижу, что ему тоже приходится прилагать усилия, чтобы не отрывать взгляд от страниц — это самый настоящий бойкот. — А разве я не должна знать, что от меня требуется?

Медленно, но он наконец поднимает на меня свои карие глаза, и я тут же понимаю, почему он так долго избегал этого делать. Они никогда ничего не скрывают, Алек может превосходно играть, держаться выбранной стратегии, но истинный гнев всегда промелькивает в его радужках маленькими золотинками.

— Зачем, если мы оба знаем, что всё пойдёт по другому плану? Предлагаю, обсудить тебе все детали с Елаем, сэкономим моё и твоё время, — Алек с хлопком закрывает блокнот, а я вздрагиваю, как от пушечного выстрела, и наблюдаю, как он встаёт, а на его лице расползается обманчиво приторная улыбка. Он указывает на тарелку краешком блокнота. — Советую начать с круасанов с сыром, пока они ещё тёплые.

***

Это крах.

Когда Алек ушёл, оставив меня в зависшем недоумении одну, я долго не могла даже начать думать, чтобы выйти из оцепенения. Все мысли были лишь о том, что разрушенное не всегда восстанавливается. А именно это я и сделала — разрушила единственное, что было в моей жизни настоящим. И как я думала, неизменное. Не то чтобы я предполагала на самом деле, что это всё — конец между мной и Алеком. Он не тот человек, который будет притворяться и пытаться протянуть до какого-то определённого момента, чтобы потом сдаться и сказать, что сделал всё возможное, чтобы простить. Алек поставит точку, как только начнёт в чём-то сомневаться. Но при этом я знала и то, что Алек не тот человек, который отпускает ситуации не решёнными, а значит, он уже знает, чего хочет добиться. Жаль, об этом не знаю я.

Мне сложно справляться с эмоциями, сложно выносить образовавшуюся пустоту и сложно высидеть на месте, когда тело так и подмывает к любым действиям, лишь бы не бездействовать. К завтраку я так и не притрагиваюсь, допиваю кофе и бессмысленно брожу по первому этажу, пока Алек чем-то занимается на втором. Скорее всего, он продолжает изучать записи Виктора: времени остаётся всё меньше, а Алек наверняка жаждет понять этого человека лучше, чем понимает себя, чтобы знать, как с ним справиться. Через час я наконец начинаю слышать признаки его присутствия в доме. Сначала едва слышно, а потом понимаю, что он во всю собирается к переезду. Вещей немного, но Алек явно предпочтёт растянуть время, поэтому поднимаюсь на второй этаж лишь из принципа лишить его такой возможности.

Если уж решил давить меня безразличием, пусть знает, что просто не будет.

Я помогаю складывать вещи, стараясь без надобности не задавать ему вопросов, что и куда положить. Тишина между нами ощущается нереально тяжёлой, каждую секунду у меня назревают слова: бессмысленные и бесполезные, которые могла бы сказать, чтобы начать разговор, но я не хочу начинать первой. Для себя самой у меня есть оправдание, и это помогает справляться с навязчивым чувством вины. Через час Алек уже грузит все вещи в багажник, а я расхаживаю вдоль заснеженной дорожке, топча только что упавший снег. Затем к Алеку подходит Марко, и они оба что-то начинают обсуждать, во что я совсем не хочу вслушиваться. Снова из принципа, мне открыто заявили, что не хотят ни во что посвящать. Что ж, мне же хочется в ответ показать, что ничего знать и не желаю. Вновь это глупое, детское поведение, но сейчас мне почему-то совсем не важно доказывать Алеку обратное.

Бесполезно.

В машине, у дома Марко, на пассажирском месте сидит Николь, и в отличие от меня, на удивление, демонстрирует нереальное терпение, словно её никак не тяготит ожидание, когда же мы уже все отправимся в путь. От этого мне и вовсе становится не по себе, даже она сейчас ведёт себя… правильно? Так, как этого от неё ожидают?

Забредаю чуть глубже в лес, мне нестрашно остаться одной и без присмотра, не здесь и не сейчас, когда повсюду снуют люди, а я даже при огромном желании всё равно не исчезну из поля зрения Алека. Деревьев здесь немного, они не растут плотной и густой стеной, а разбросаны далеко друг от друга. За ними виднеется белоснежная пустота на несколько сотен метров, и я предполагаю, что там находится озеро.

— Ещё пару метров, и у блондинчика случится инфаркт, — внезапно раздаётся сбоку, и я чувствую, с какой резвостью сердце подпрыгивает в груди.

Конечно же, это Елай, на которого даже оборачиваться не приходится, чтобы понять, что это он. Однако я всё равно смотрю на него прищуренным, сердитым взглядом.

Возможно, иногда, я понимаю, почему Алек так сильно хочет его смерти.

— А ты решил заделаться нянькой его нервной системы? — язвлю колко, даже не пытаясь прикрыть раздражение.

Хотя и злюсь не из-за сказанного, а что ко мне в очередной раз незаметно подкрались. При этом, специально, чтобы наверняка в очередной раз указать на мою несобранность и безответственность.

Теперь и Елай суживает на мне взгляд, однако выходит этого у него так эффектно, словно он вновь раскрывает твою самую грязную тайну. Всё дело в однобокой «всё знающей» ухмылке, очень и очень нервирующей.

— Значит и ты сегодня не в духе, — он точно констатирует какой-то факт, с ленью привалившись плечом к дереву. — Что, блондинчик раскусил наш замысел?

Уставляюсь на него во все глаза, губы беззвучно спрашивает «откуда?..», и Елай снова озаряется этой лучезарной, горделивой улыбкой.

— О, я имел счастье испытать утром это удовольствие, когда не покидает ощущение, что у тебя маячит мишень на лбу, — он указывает на меня пальцем. — Твой парень явно умеет быть душкой.

Из меня, разве что, только рычание не вырывается, я прям чувствую, как каждая мускула на лице каменеет и напрягается, когда пытаюсь не выказать своего крайнего недовольства.

Просто замечательно, похоже я единственная, кого не посчитали нужным видеть на этом собрании. Даже знать не желаю, была ли там Николь.

Вместо этого пробую забыть о таком болезненном разочаровании и продолжаю бессмысленно прогуливаться, разглядывая кору деревьев. Я не хочу говорить о том, что произошло. Не хочу говорить о своём раздражении и о наших отношениях с Алеком, тем более обсуждать его, усугубляя ситуацию и роя яму предательства ещё глубже. Но есть то, что меня всё-таки интересует, раз уж мы говорим об Алеке.

— Зачем ты его провоцируешь?

Елай не спрашивает кого.

— Это весело, — говорит он, и это звучит искренне.

Почему-то другого я и не ожидала услышать. Поворачиваюсь и вновь смотрю на Елая, он теперь подкидывает вверх мортэм, взявшийся из ниоткуда, закручивая его, ловит и снова подкидывает, наблюдая за его его полётом.

— Он так за тебя трясётся, — отвечает он на мой пристальный взгляд. — Ты его ахиллесова пята, и это забавно. Даже я слышал про Белинского, пока находился у Виктора. — Елай ловит мортэм и смотрит на меня. — Знаешь, он ведь опасался того, что Алек займёт место своего отца. Знал бы он, как много блондинчик может совершить ошибок, если надавить на правильное «место».

Я останавливаюсь, замерев, и не сразу поворачиваюсь полностью к нему. Несколько минут не знаю, чего в его словах больше: насмешки или угрозы. Или он как обычно, просто меня испытывает. Скорее, последнее, но я не удерживаюсь от вопроса.

— Ты собираешься использовать это против Алека? — мой голос ненавязчив, но искренняя тревога всё равно проскальзывает в нотках интонации.

А ещё никак не могу избавиться от подозрительного взора, когда поворачиваюсь к нему. Моё тело напряжено, как натянутая до предела струна, словно в любой момент мне придётся что-то делать. И Елай с неким интересом изучает мою реакцию, будто проводит какой-то анализ в голове, из-за чего некоторое время не спешит с ответом.

— А что даст мой ответ? — на манеру лёгкой беседы спрашивает он, хотя его серые глаза по-прежнему прищурены. Он не встревожен так, как был бы, если бы ходил по лезвию ножа возможного раскрытия. Да, я тоже кое-что научилась распознавать, и последнее является для меня своего рода открытием. Цель у Елая явно другая. — Разве я сейчас бы сказал тебе «да», будь я на самом деле перебежчиком?

«Нет», и мы оба знали этот ответ, ещё до того, как задала вопрос. Мне просто хотелось подчеркнуть, возможно в первую очередь для себя, что Алек по-прежнему у меня в приоритете.

— Ты знаешь, что я на твоей стороне, принцесса, — говорит он, когда так и не нахожу, как ответить. — Хотя тебя последний факт раздражает не меньше, чем твоего парня.

— Перестань его провоцировать, — вновь ускользаю от разговора, который не могу по известным причинам заводить.

Я должна оставаться на стороне Алека, хотя выбор передо мной никто и не ставит. Сама ситуация складывается так, что я должна кого-то предать.

— Знаешь, есть одна притча про мудреца и жёсткого, хамоватого война, который пришёл к тому на занятие. Я не буду её пересказывать всю, просто укажу на суть: никто не заставляет Алека каждый раз реагировать на мои провокации, как например их игнорируешь ты. Однако, он это делает, а я просто сам по себе такой. Не могу промолчать, хотя по сути, я всего лишь констатирую факты, которые окружающим, конечно же, не нравятся.

Где-то с полминуты я обдумываю сказанное, с одной стороны он прав: Алек запросто мог бы его игнорировать, если бы хотел. Тут просто сам Алек хочет иметь причины, чтобы на Елая сорваться. Но с другой стороны:

— Ты усложняешь мне задачу. Не лучшая тактика, если ты хочешь, чтобы у меня была возможность тебе помочь.

Елай коротко усмехается, а потом дарит мне белоснежную улыбку.

— Ну, тут тоже всё просто: разве это Алеку решать, поможешь ты мне или нет?

Я резко меняюсь в лице, мне не нравится, к чему он ведёт.

— Не пытайся меня настроить против него, — твёрдо цежу я, ощущая себя так, словно Елай только что содрал пластырь с кровоточащей мозоли.

Словно сам Елай и является той неудобной туфлёй, которая никак не даёт покоя. И это правда, с тех пор, как он появился в нашей жизни, я то и дело остаюсь в не самом лучшем положении.

Елай оставляет моё предупреждение проигнорированным, он отталкивается от дерева и сокращает расстояние между нами на два шага. Пока он идёт, его глаза поблёскивают заинтересованностью, словно он вот-вот доберётся до сути чего-то очень важного.

— Так ты ответишь? Почему именно Алек решает, что тебе делать?

Его взгляд точно пробирается под кожу. Становится неуютно, тяжело сглатываю и переминаюсь с ноги на ногу. Елай видит лёгкое замешательство, заставляющее меня начать нервничать, и на его губах вновь расплывается довольная ухмылка. Я не знаю, как опровергнуть его заявление, во мне поднимается странная буря противоречий. Хочется защищаться, сказать, что сама принимаю все решения, но этот подлец тут же зацепиться за слова. Он любит раскрывать ложь. Особенно, когда эта ложь самой себе.

— Ты не слабее его, Лена, — зачем-то говорит Елай, и я мгновенно ощетиниваюсь.

Пытаюсь оставлять свой голос хладнокровным.

— Чего ты хочешь добиться?

— Ты должна прекратить играть роль беззащитной жертвы. Алек с тебя глаз не спускает, потому что думает, что ты самое уязвимое звено, — на этот раз Елай не пытается меня спровоцировать, он говорит открыто, снова просто констатируя факт. — Готов поспорить, что он тебя даже не пустит на базу Виктора со всеми.

Ну, всё, с меня становится достаточно. Елай откровенно подливает масла в огонь, потому что видит, как меня это цепляет. Видит, чего опасаюсь и что это всё ужасно тяготит меня. Ещё немного, и он добьётся желаемого. Пытаясь выглядеть безразличной, качаю головой.

— Это уже не твои проблемы, Елай.

Тут же намереваюсь развернуться и пойти обратно к дому, как он выдаёт:

— Поспорим?

Я торможу.

— Что? — не понимаю его.

— Что ты сильнее того, что о себе думаешь.

Хмурюсь и, вовсе впав в замешательство его намерений, мотаю головой.

— Знаешь… — собираюсь закончить этот разговор, но резко осекаюсь.

Я вижу дерзкую ухмылку, прямо перед тем, как мортэм крутится в его пальцах, а в следующую секунду он уже в воздухе.

Летит.

В меня.

Я даже не успеваю подумать, просто понимаю, что сижу на корточках, вжав голову в плечи. Сзади меня раздаётся брякающий звук удара. Пару мгновений мои глаза видят только ухмылку на губах Елая. Сердце гулко тарабанит в груди. Он выдаёт едва заметное пожатия плечами и выражение лица, застывшее в притворной неловкости, как бы говоря «оно получилось случайно». Когда я ошеломлённо поворачиваю голову, чтобы увидеть мортэм, до меня ещё даже не успевает дойти осознание, что тот не воткнут в дерево, а лежит на снегу в собранном состоянии, как уже слышится зловещее рычание.

Алек.

— Упс, — выдаёт Елай, совсем не тем голосом, что выражает сожаление. Потому что сожалеет он не о том, что запульнул в меня мортэмом. Хотя и в собранном состоянии, что не слишком то меняет суть дела. А совершенно о другом: — Забыл убедиться, что блондинчик не смотрит.

Ну, это уже слишком, по крайне мере, для Алека точно. Но он не успевает сорваться. Внезапно с двух сторон появляются Марко с Дамьяном, ловко перехватывая его на полпути к Елаю. Он пытается вырваться, глаза затоплены неоново жёлтым свечением, пугающим такой интенсивностью даже меня.

— Не смей. К ней. Приближаться. — Цедит Алек сквозь зубы. — Никогда. Понял?

Я с трудом сглатываю, во все глаза глядя то на него, то на Елая, пока медленно поднимаюсь на ноги.

Елай почему-то не выглядит больше улыбающимся, хотя и точно не напуган тем, что Алек изо всех сил пытается добраться до него, чтобы разорвать на кусочки. Марко оттягивает его назад, Дамьян встаёт перед ним, чтобы у него не было ни единой возможности прорваться.

— Я, конечно, не идеален, но не больной на всю голову, чтобы рисковать чьей-то жизнью, — говорит Елай мне, словно мнение Алека его совсем не волнует.

Хотя это и так.

И в это же мгновение я слышу громкое ругательство, прямо перед тем как перед глаза пролетает Алек, он сбивает Елая с ног и прижимает его к дереву, держа за грудки.

Воцаряется густая, звенящая тишина. Ни Елай, ни Алек ничего не говорят, просто смотрят друг другу в глаза, и оба непередаваемо упрямы. Елай не боится, а Алек и не пытается напугать. Он хочет его уничтожить.

— И что же мешает? — спрашивает Елай, думая о том же, что и я.

Алек не спешит отвечать, продолжая взирать на Елая этим диким, сдирающим кожу взглядом. Его ноздри раздуваются от тяжёлого, но мерного дыхания, Алек не разъярён, нет. Я слишком хорошо его знаю, чтобы понять, что он его испытывает. Они точно общаются взглядами, а потом Елай заговаривает сам.

— Ты знаешь, что я ей ничего не сделаю, — звучит так, будто это продолжение их мысленного разговора. — И тебя это дико раздражает, не так ли?

Алек молчит, он даже не моргает, лишь сильнее сжимает ткань его куртки и вдавливает в дерево, и тогда Елай издаёт язвительный смешок, убеждённый, что попал в точку.

— О, ты просто взбешён, что никак не можешь понять, что мне от неё надо.

Мне хочется вмешаться, попросить Алека отпустить его, но вся эта ситуация уже приняла такие обороты, что боюсь, что любая поддержка Елая только усугубит всё до единого. Марко с Дамьяном тоже не в помощь. Если младший брат и колеблется, стоя в полной готовности броситься что-то делать, то Марко лишь сосредоточено наблюдает за ними, но не для того, чтобы кому-то из них помогать в случае чего. Его хмурый вид, скорее, подсказывает, что ему так же невыносимо неведение, и он желает, чтобы всё наконец прояснилось.

Но нужно ли это Алеку? Сомневаюсь, по его горящим ненавистью глазам, взирающим только на Елая, ясно лишь одно — ему без разницы, что скрывает тот, он просто хочет от него избавиться.

— Заруби себе не носу, это был последний раз, — низким, вкрадчивым голосом говорит Алек, от которого у меня мурашки скребутся по коже. — Играй в свои игры с кем-нибудь другим. Ещё раз выкинешь что-то подобное, я даже ни на секунду не посмотрю на то, что ты можешь быть хоть каплю полезен, — продолжает цедить он так холодно, что у меня в груди всё теснится, когда понимаю, что Алек нереально серьёзен. Он убьёт его. — Я предупредил.

Алек отбрасывает от себя Елая, словно он ему омерзителен, не спуская с него такого же презрительного взгляда, а я в этот же момент ощущаю, как облегчение накрывает мощнейшей волной, что мгновенно слабеет всё тело. Я пытаюсь сообразить, как повести себя в этой ситуации, но пока думаю, Алек разворачивается и просто уходит.

Ни разу не глянув в мою сторону.

Словно меня здесь и нет.

Это подшатывает ещё сильнее. Почти нокаут.

Взгляд ненароком встречается с тёмными глазами Николь, в них нет ничего кроме явственной, едва ли не ощутимой неприязни. За Алека. Но это совсем не ревность, нет. Потом вижу глаза Марко, Дамьяна, — и все они смотрят на меня так, словно это я та самая, кто открыл ворота троянскому коню.

— Они просто пока не понимают, — в полголоса говорит Елай, оказываясь неожиданно близко, — но они все, включая Алека, в итоге поменяют своё мнение. Особенно, о тебе.

Я срываюсь.

Во мне точно что-то взрывается, а всё вокруг темнеет. Резко поворачиваю голову и прожигаю виновника всего этого беспорядка взглядом.

— Зачем ты это сделал? — требую я, и Елай подмечает, насколько сильно изменился мой настрой.

Но сам Елай остаётся невозмутим, когда говорит следующее, точно речь о каком-то совсем маленьком недоразумении.

— Он был закрыт, тебе ничего не угрожало.

— Правда? — каким-то надрывистым голосом почти ору на парня, теряя контроль окончательно. — А если бы мортэм раскрылся, а если бы я не нагнулась…

Внезапно он оказывается передо мной, обрывая все мои возмущения. Уверена, Елай с радостью бы сейчас схватил меня за плечи и хорошенько встряхнул, но повторно он провоцировать точно не будет Алека. И хоть он однозначно не боится его, сейчас это затрагивает его личные цели, а к ним он как никогда серьёзен. Елай верит, что следующего раза не будет.

— В этом и суть, понимаешь? Никто не будет там швырять в тебя безопасным оружием. Никто не будет давать тебе паузы. И ты должна быть к этому готова. Их всех готовили к такому с детства. Меня обучал Виктор с детства. А как? Думаешь, со всеми нянчились и предупреждали, что сейчас будет опасность? Кто не рискует, тот не убивает гибридов, а вечно спасается от них бегством, — говорит он серьёзно. Действительно серьёзно, что очень удивляет. Потому что от этого человека серьёзных вещей слышать вообще не приходится. — Здесь каждый рискует, принцесса, и тот же Алек в том числе. Думаешь, он научился убивать гибридов, потому что ему на семилетие подарили пособие? Существует только два вида: охотники и жертвы. И пока ты не охотишься на гибридов, они охотятся на тебя.

Я тяжело сглатываю, ощущая себя так, словно на меня наехала машина. В ушах приглушённый звон, сердце стучит в груди как ошалелое. Смотрю Елаю в глаза — жёсткие и жестокие, и вижу в них отражение каждого его слова. Отражение каждого убийства, которое он совершил. Хладнокровно. Без малейшего угрызения совести. Это совсем не тот парень, который провоцирует всех и каждого. Не тот парень, в чьих глазах всегда каверзная ухмылка. Он хочет, чтобы я видела это. Чтобы была готова к тому, во что могу превратиться. И даже Марко никогда не был со мной так откровенен.

По коже проносится озноб.

— Мне без разницы, чью сторону ты в итоге примешь, мы так и так здесь все в одной упряжке. Но будь при этом личностью, принимай решения самостоятельно, даже если выберешь оставаться той, кто всегда прячется за чьей-то спиной.

Когда Елай уходит также без оглядки, его слова ещё долго остаются со мной. Но больше всего озадачена другим. Тем, что нереально тревожит. Почему я единственная, до кого ему есть дело?