Когда настанет время возмездия (СИ)

Глава 41

— Какой он? — спрашивает женщина едва слышным голосом.

Слабым, бесцветным, хотя по мечтательному выражению осунувшегося лица можно было бы сказать, что она как никогда счастлива. Удручающе счастлива, словно простой разговор мог и вправду принести ей радости. Без разницы, что напротив неё сидит тиран и чудовище. Сейчас он для неё единственный, кто вообще приходит к ней.

Других он не пускал.

Он изолировал её.

Накачивал её различными препаратами, чтобы девяносто процентов времени она находилась в забытие. Обезболивающие и наркотики, в зависимости от того, в каком именно состоянии она нужна была ему.

Электронный дневник Виктора высвечивается на соседнем экране от того, который показывает нам старую запись. Я мало сосредоточена на нём, всё моё внимание притягивает картинка белой палаты. Да, когда-то белые стены были и здесь, и я даже думать не хочу, что именно заставило его отойти от этого.

Шестнадцать лет назад Виктор выглядел в точности так же, как месяц назад. Чересчур гладкая кожа, отсутствие морщин и яркой мимики на лице, и всё те же белые-белые волосы, поседевшие от возраста. Одно отличие — на плечах всего по одной майорской звезде.

Он сидит как изваяние, спина упрямо прямая, плечи расправлены, а взгляд у него падальщика, недвижущийся и терпеливый, но очень-очень цепкий, словно он никак не может отвести его от будущей добычи. Это был их последний разговор — милостыня. Виктор точно знал, что ей осталось недолго. Снисхождение в его взгляде заставляет внутренне пылать от жгучей ненависти к нему. И беспомощности. И это я ещё не рискую взглянуть на Елая, стоящего слишком тихо рядом со мной.

— Он перспективный мальчик, определённо, — отвечает Анне Виктор на записи, и в его голосе даже проскакивает неподдельная гордость. — Очень старательный и послушный. Дисциплинированный, — перечисляет он коротко, словно вспоминает, какие именно можно подобрать слова из определённого допустимого списка.

Анна улыбается. Слабо и с явным трудом, будто для этого требуется чересчур много сил. Хотя так есть, она тратит на неё слишком много энергии.

Бесполезно тратит, потому что она больше из вежливости. Из страха, что если не будет этого делать, разговор может закончиться. Потому что она хочет знать более важные вещи, ради которых нужно стараться.

— Что он любит сейчас? Какие у него интересы, как он…

— Интересы? — перебивает её Виктор с неожиданным недоумением, даже не думая о том, что для неё это было очень сложно и не факт, что она сможет это повторить. — А при чем здесь интересы, Анна? Разве это кому-то важно, кто чем интересуется, когда надо интересоваться только развитием и дисциплиной?

Это чудовище как будто и не знает, что в этом мире есть что-то большее, чем дисциплина и его собственные выгоды.

Анна робеет. Как-то слишком быстро и очевидно, словно только сейчас понимает, с кем разговаривает. На её лице такое ошеломительное разочарование, что я не могу больше сдерживать слёзы.

Наркотики.

Обезболивающие.

Она действительно забывала, что перед ней сидит враг.

Объект наблюдение редко приходит в здравое сознание, а когда приходит чаще всего испытывает боли. Последний раз, когда пробовали снять объект с дополнительных стимуляторов, получили крайне негативный результат: постоянные крики, запутанное сознание, несвязная речь, агрессия, временами, напротив, впадает в депрессивное состояние. Жизненные показатели низкие и постоянно ухудшаются. Стоит рассмотреть вопрос о прекращении подерживания жизненно важных процессов.

— У тебя не получится, — говорит Анна с удивительной разумностью, словно она внезапно выныривает из своего полудрёмного состояния.

Виктор же не сразу замечает эту смену в её голосе и взгляде. Он не видит ту ненависть, что источает её острый, немигающий взгляд.

Он думает, что это очередной бред, устало проводя рукой по лицу, но разговор поддерживает.

— Что не получится? — с безразличием переспрашивает он.

Анна несколько секунд выжидает, с вкрадчивостью рассматривая лицо Виктора. С неким удовольствием, словно в её мыслях растёт какой-то план, вызывающий на её губах маленькую усмешку.

— Сделать Елая собой, — она произносит слова так чётко и таким сильным голосом, что не только я удивляюсь этому, но и Виктор на записи резко поднимает взгляд на неё.

Она выглядит такой беспомощной, хрупкой и бледной, на фоне яркого белоснежного постельного белья. Губы сухие и серые, глаза впавшие, болезненные, я даже не могу рассмотреть, какого они цвета, хотя такое ощущение, что они смотрят не на Виктора, а на меня. Но я вижу это холодное, вызывающее мурашки призрение в её взгляде. Почти осязаемое, словно об него и впрямь можно порезаться. Она не кричит от боли, не стонет, Анна улыбается не смотря ни на что, потому что что-то знает, чего не знает этот монстр.

И этот монстр в гневе. Сдерживаемом и хладнокровном, но этого нельзя не увидеть, как Виктора раздражает, что она смеет думать, будто бы его может ожидать провал.

— Ты можешь лелеять любую надежду, — проговаривает он тягуче, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и безучастно. Нет, он не тот, кто будет поддаваться на провокацию. Его вообще сложно побудить на эмоции, он будет делать вид, что превосходит при любых обстоятельствах. Потому что у него всегда есть козырная карта, и именно это заставляет его сейчас улыбаться. — В конце концов, каждый умирающий имеет право на небольшую милостыню. Моя — не переубеждать тебя.

Но Анну это только веселит ещё больше. Мне хочется остановить её, попросить, чтобы она не говорила ему ничего, потому что взгляд Виктора темнеет, заставляя нарастать моё волнение. Но она всё улыбается и улыбается.

— Убей меня, — тянет она вкрадчиво и с наслаждением. — Давай, убей меня, и ты навсегда потеряешь свою единственную надежду воспитать его. Хотя… — смешок и ещё более довольная улыбка. — Я уже мертва, а значит ты находишься…

Внезапно запись прерывается. Это происходит так быстро, что я вздрагиваю и начинаю отчаянно мотать головой, словно могу отыскать картинку где-то в другом месте, но всё выходит иначе. Комната, в которой мы стоим, резко погружается в темноту. Секунда, и перед нами загорается единственный экран, окрашивая пространство в голубой цвет.

Я замираю, а вместе со мной моё сердце — на экране маленький Елай. Его огромные серые глаза ни с кем не перепутать, они смотрят прямо на нас, и на сей раз я не могу преодолеть спазма, душащего горло эмоциями.

— Мама! — восклицает ребёнок, а у меня, наверняка, дробится сердце, когда понимаю, что он смотрит этими невероятно большими и елейными глазами прямо на неё.

— Поздравления… — сломанным голосом шепчет рядом со мной нынешний Елай, глядя куда-то в пустоту, когда я оборачиваюсь на него, не понимая, о чём он говорит.

Но это ненадолго, ответ приходит раньше, чем я успеваю задать вопрос.

— Не было ещё ни одного человека, который бы меня обыграл, — раздаётся из всех динамиков голос Виктора.

Мы с Елаем, как по команде вскидываем головы вверх, отыскивая источник голоса, прямо в тот момент, когда все экраны загораются одной и той же картинкой — мы с Елаем, ищущие, откуда идёт звук. Пять пар моих глаз смотрят прямо на меня. Меня бросает в странный жар, отдающий холодом. Это жутко. Это чересчур жутко и дико смотреть в свои же глаза так осознанно и испуганно.

— Анна решила сыграть на собственной смерти, веря, что понесёт этим что-то хорошее, — продолжает говорить голос Виктора, который явно наблюдает за нами прямо в этот момент. — Но… даже не догадываясь об этом сама, сыграла только против собственного сына, который наивно верил, что каждый год его поздравляла мать, а не компьютерная программа, — наносит удар он, и я даже через динамики могу услышать эти нотки громадной надменности.

Виктор так горд собой, так горд тем, что сейчас нам всё это говорит, что меня начинает тошнить и одновременно лихорадить от невероятного чувства злости, парящим под отвратительным чувством беспомощности. Я так хочу, чтобы он сейчас замолчал. Хочу, чтобы его тон голоса не был таким довольным и снисходительным. Хочу заткнуть его, сказав, что мы наконец достали его. Застигли врасплох.

Но нет.

Его не застать врасплох.

А вот нас…

Своё лицо я оценить не могу, а вот лицо Елая такое застывшее и мёртвое, словно он смотрит не в собственные глаза, а глаза своей смерти. И я абсолютно не понимаю, что сейчас делать.

Елая только что Виктор сломал — в его глазах жгучая смести осколков надежды и ненависти. Я даже боюсь представить, что именно сейчас творится в его голове. Одно понятно — он слишком глубоко в этом.

— Не было, и не будет, — тем временем продолжает Виктор, и я поворачиваюсь обратно к экранам. На них по-прежнему маленький мальчик, обсуждающий с камерой что-то очень для него важное.

Его глаза так светятся счастьем — неподдельным и желанным. И этот мальчик не знает, что рассказывает что-то не матери. Зато это знает нынешний Елай, который даже в сторону экрана старается не смотреть.

— Вы же всего лишь шайка выскочек, борющихся неизвестно, за что. В отличие от меня, продумывающего долгие годы все варианты защиты, — смешок, немного суховатый и резкий, для того, кто совсем не нервничает. — Вы смешны, раз действительно возомнили, что у вас что-то получится. И с наивничайшим желанием, могу заверить вас, что жить вам вдвоём осталось немного.

Голос Виктора ещё звучит, когда внезапно моё запястье оказывается в руке Елая. И если бы не небольшой шок, я бы испугалась той решительности, что вижу в его глазах.

— Нам надо уходить, — он даже не ждёт.

Просто бросает слова и начинает двигаться вместе со мной к выходу из комнаты, которая по-видимому являлась частью кабинета Виктора, сделанного, чтобы следить за камерой Анны и других гибридов.

Елай ведёт себя резковато, когда тащит меня за собой по коридору. Я хочу спросить, что он задумал. Но Елай предусмотрительно качает головой, указывая на камеры видеонаблюдения, торчащих во всех углах. Он останавливается лишь тогда, когда оказываемся уже у знакомого люка, не под надзором Виктора.

Елай разворачивает меня к себе лицом, держа за плечи. Его вид слегка взбудораженный и заведённый. А ещё очень очень серьёзный.

— Он где-то на базе, — говорит Елай, заглядывая мне в глаза, словно ищет отклика понимания. Конечно, я понимаю его с первого раза. — Надо найти его раньше, чем он сделает, что задумал. Он тянет время.

Я удивлена, что Елай смог проигнорировать провокацию Виктора и при этом не размякнуть, когда тот сделал всё для этого. Он держится так, будто не потерял только что всё, во что верил. А я даже не поняла, что нас отчего-то отвлекали.

— Выбирайся отсюда, пока он не смог заблокировать отсеки, и по пути постарайся найти то, чем можно подпереть двери.

Я хочу сказать ему, что в этом здании точно нельзя оставлять отсеки открытыми, если мы не хотим выпустить тех, кого выпускать категорически не стоит, но Елай и сам об этом знает.

— Я заблокирую их все, выходя отсюда, — опережает он мой ход мысли. — Нужно ввести команду, и я сразу же иду за тобой. А ты тем временем сообщи Алеку, что Виктор в одной из комнат управления, раз смог проделать все эти трюки. И он правда опережает нас, раз картинка включилась с нашим входом.

Елай говорит все слова быстро, а я только и успеваю кивать и пытаться не упустить ни одной, искренне изумляясь, как это всё понял Елай.

— Комнат управления всего три. Скажи Алеку, что одна из них находится в первом жилом здании, там его личные покои, а вторая в главном административном корпусе Ордена, это несложно будет понять, оно одно такое.

Я вновь киваю, мысленно молясь ничего не забыть, и уже готовлюсь спросить, что мне после этого делать, но Елай снова опережает меня, раздавая команды.

— Как выберешься на улицу, жди меня, и гляди в оба, кто-то может тебя там поджидать. Мне требуется всего пару минут. Гибриды Виктора выпущены и наверняка уже топчутся у люка, как раз для того, чтобы их похоронить навсегда под этим зданием. Я только введу команду и сразу за тобой, — заверяет он таким голосом, словно здесь нет ничего сложного.

Хотя что-то внутри меня против затеи разделяться. Меня точно на куски рвёт сомнение, когда смотрю на люк над головой. Хочется просто затащить наверх с собой Елая и поторопится уже убраться с этой базы. То, что Виктор в курсе происходящего да ещё и вынашивает какой-то план, безумно беспокоит.

— Елай, я…

Я не знаю, что хочу сказать, мне просто не нравится то, что сейчас происходит, но он не даёт мне вставить и слова.

— Иди, — коротко и с нажимом выдаёт он, смотря на меня так настойчиво, что мне кроме как сдасться и послушаться его ничего не остаётся.

Больше не говоря ни единого возражения, резко и шумно выдыхаю и поворачиваюсь к лестнице, чтобы забраться наверх. Елай ждёт ровно до того момента, пока моя нога не ступает на верхний этаж, и тогда я слышу, как он спешно возвращается назад.

Мне жутко, хотя и трупов в первом коридоре нет, но тишина и этот яркий свет действуют на нервы. Я готова вздрагивать буквально от собственных шагов, постоянно оборачиваясь и прислушиваясь к воздуху. Каждый раз выходя из двери, я оставляю между ней и проёмом единственное, что могу найти у себя, мортэм. Это кажется не таким важным сейчас, как задача всем выбраться целыми. И только оказавшись на улице, более-менее перевожу дыхание.

Приваливаюсь спиной к стене, закидываю голову и глубоко втягиваю ночной, морозный воздух, укладывая в уме случившееся. Вокруг царит тишина, нигде не раздаётся криков, нет шума, и это, пожалуй, очень хороший знак.

Алек.

С трудом отвожу тяжелую голову от стены, вспоминая, что надо сообщить ему информацию, но сейчас почему-то от мысли, что нужно найти Виктора, на душе становится скверно. Я не хочу его видеть, не хочу слышать и не хочу даже знать, что этот человек вообще существует на свете. Но это необходимая мера.

— Алек, — зову его тихим и немного неуверенным голосом в микрофон на часах, не представляя, как это всё работает.

А когда слышу в наушнике ответ, даже немного вздрагиваю.

— Лена? — его голос звучит чересчур удивлённо и испуганно. Я даже могу услышать, как замирает его дыхание, и целую секунду он молчит. — С тобой всё в порядке? Елай…

Ох, я слишком быстро понимаю, почему он сразу думает о худшем: связь была на Елае, а если его вызываю я, значит у нас происходит что-то плохое.

— Нет-нет, — спешу успокоить его, — у нас всё хорошо, можешь не переживать.

Я слышу, как он выдыхает, а у меня точно по позвоночнику бегут мурашки, словно его дыхание касается кожи. Точно не дышал. А затем и начинаю слышать, как он возобновляет шаг. Вокруг него звучит эхо голосов, приглушённых и размеренных, и у меня самой срывается облегчённый вздох, понимая, что у них всё в порядке.

— Анна мертва, — сама не знаю, зачем сразу выдаю эти слова, но мне надо с кем-то поделиться.

Возможна, мне нужно просто это произнести, чтобы окончательно развеять надежду.

Она была?

Очевидно, да.

Хотя всё говорило другом. И я уверена, Алек тоже был уверен, что это пустая надежда, потому-то и молчит некоторое время, подбирая слова.

— Мне жаль, принцесса, — в итоге произносит он, и я знаю, что именно это он и имеет в виду.

И в этот момент я начинаю чувствовать что-то очень сильное и беспокойное. Оно сидит слишком глубоко внутри меня, но я ощущаю эту зарождающуюся мощь, готовую вырваться наружу. Мне нужно срочно отвлечься, хотя не совсем понимаю, что этим будоражу лишь более сильные чувства. На этот раз ненависти.

— Виктор, он жив, Алек, и он знает, что мы с Елаем здесь.

Тон Алека за мгновение меняется.

— Где Елай, Лена? — почему-то спрашивает он, причём так, словно кто-то из нас сделал что-то очень плохое.

Я хмурюсь, несколько секунд глядя не экран часов.

— Он отправил меня выбираться из здания, так как Виктор засёк нас в своём кабинете, куда мы зашли, чтобы найти Анну. А сам задержался, чтобы ввести код, — рассказываю, стараясь ничего не упустить, но при этом не нагрузить лишней информацией. — Он сказал передать тебе, что Виктор находится в одной из комнат управления, которые имеются в первом жилом корпусе и административном. Поэтому я сразу и связалась с тобой, как только выбралась.

И снова Алек не спешит ответвить, а я прямо-таки и вижу, как он хмурит свои брови.

— Администрация пуста, — говорит он как-то отстранённо, словно о чём-то серьёзно задумывается. — Хорошо, я понял, — он умолкает, будто бы что-то проверяя в этот момент, потому что в наушнике звучат короткие пиканья. — Я сам проверю корпус, а ты прямо сейчас уходи. Я отправлю кого-нибудь тебя встретить.

Вот теперь я не просто хмурюсь.

— Но…

— Принцесса, уходи оттуда, — настаивает Алек, и я слышу на этот раз в его голосе то, что он в первый раз скрыл.

Боже мой…

Оглядываюсь на дверь, и в этот момент всё понимаю.

— Комната управления… — я даже не уверена, что произношу это вслух, пока Алек тут же не реагирует, осознавая, что до меня всё дошло.

— Лена, уходи оттуда сейчас же! — он почти цедит слова, и я могу поклясться, что никогда не слышала в его голосе столько злости.

И если бы он сейчас стоял рядом со мной, я бы точно предпочла сжаться и отступить в угол. Но его рядом нет, поэтому это пугает не так сильно. А возможно есть просто что-то более важное, чем страх.

Я сама не поняла, когда произошел момент, что Елай стал мне на самом деле родным.

Когда спас меня? Спас Алека? Или помог справиться с убийством родителей, вразумив и пообещав отомстить?

Я не знаю. Но знаю другое: он не должен был задержаться на столь долгое время, а значит специально заставил меня уйти и связаться с Алеком.

— Он обманул меня, — говорю, не веря, что Елай даже продумал, что сказать Алеку, чтобы тот всё понял и увёл меня отсюда.

И что я чувствую по этому поводу?

Злость. Неимоверную злость, что он так поступил.

— Лена, я прошу, уходи оттуда, — чётко и взвешено произносит Алек каждое слово, игнорируя мой гнев. — Мы закончили, я буду скоро там. Слышишь, я пойду за ним, но ты должна прямо сейчас…

Выстрел.

Я вздрагиваю и смотрю на открытую дверь. Возможно на все открытые двери сразу, потому что у меня внезапно такое чувство, что я оказываюсь там, где стреляли. Он прогремел как будто внутри меня. Словно ранил какую-то живую часть.

Голова становится невероятно ямной, я перебиваю Алека, даже не слыша, что он говорил. Одно ясно, совершенно обратное тому, что скажу ему я:

— У него нет этого времени, Алек.

— Лена, черт возьми… — кричит голос Алека из наушника.

Но он уже лежит на земле.