Когда настанет время возмездия (СИ)

Глава 46. Лена

“Выбраться”

Я не сразу понимаю, что это звучит мой внутренний голос. В голове уже не просто туман, а чёрный, плотный дым. Удушающий. В нём нет ни кислорода, ни тепла, только один чернее чёрного мрак, который никак не получается рассеять, хотя и есть в нём что-то такое надоедливое и противное, что не даёт никак покоя. Оно раздражает, ровно до тех пор, пока перед глазами не начинает рябить свет. Сначала красный, потом я вижу голубые огонёчки, пляшущие по какой-то панели. Мысли едва волочатся в голове, такое ощущение, что я могу буквально прочувствовать, как они противятся просыпаться, если бы не этот звук…

Морщусь и перекатываю голову в сторону красной мигающей лампы, окрашивающей всё пространство над головой.

Пиканье.

На голубом, ярком экране мигают цифры, сначала они сливаются в непонятные знаки, и только прищурившись и более менее сосредоточившись на них, могу распознать, что они показывают обратный отсчёт.

Виктор, Елай, Марко…

Алек.

Воспоминания точно лавина заполоняют мой ум, и наконец всё становится на свои места.

Я по-прежнему в комнате управления, и если попробовать посчитать, то в отключке я была не дольше полуминуты. Не то чтобы я не хотела вновь провалиться в это забвение, мозг так и норовит отключиться, ощущаясь в голове так, словно он весит целую тонну, но вот я… Я определённо не хочу больше терять сознание, понимая, что цифры не просто так показывают обратный отсчёт.

Семь минут.

Воу…

Я не задавала никакого времени, но надо полагать, что изменить уже ничего не получится. Значит остаётся только одно — начать двигаться к выходу и надеяться, что хоть кто-нибудь да успеет меня забрать, пока это здание не обрушилось к чёртовой матери.

Я не жду, что встану с первой попытки, но когда проваливается и третья, и четвертая, мой оптимизм начинает прощаться со мной навсегда. Ноги налиты свинцом, руки, голова и вовсе замурованы в бетон, и такое ощущение, что мне никогда не преодолеть эту тяжесть тела, пока неожиданно на экране не стартует второй обратный отсчёт. На мгновение я перестаю дышать, пытаясь вчитаться в совсем маленькую, белую надпись, маячущую над неумолимо бегущими цифрами. Но если я думала, что это и есть “перестать дышать”, то оказывается я ничего об этом не знала. Во мне точно всё обрывается, когда, наконец, чётко вижу, во что складываются буквы: До закрытия отсека”.

И вдруг во мне что-то резко взрывается: я чувствую то жар, то мандраж, пока не осознаю, что моё тело всё ещё способно выбрасывать адреналин. Будоражащий, отрезвляющий и такой жгучий, что даже мои вены горят, когда кровь начинает нестись по ним с бешенной скоростью. Руки трясутся, но цифры “59, 58, 57… “ точно заводят внутри меня какой-то мотор, разгоняющий по телу откуда не возьмись резервные силы. Я встаю неуверенно и шатаясь, одной рукой зажимаю живот, чтобы боль была не такой острой, второй пробую держаться за стену, но уже буквально через мгновение понимаю, что опираться плечом — намного надёжнее.

Передвигаюсь медленно и осторожно, обдумывая каждый свой следующий шаг, но это только усугубляет ситуацию, расстояние не уменьшается, а вот оставшееся время…

Черт.

Безжалостные цифры нещадно бегут и бегут вниз. А тут ещё и снизу возобновляется шум, но я даже на монитор не рискую взглянуть, чтобы окончательно не стало дурно от понимания, в какой дерьмовой ситуации нахожусь. Ноги подводят, дыхание настолько тяжёлое и частое, словно я бегу, а не ползу, как улитка. Каждый шаг точно новое испытание, и в какой-то момент я понимаю, что не могу больше бороться. Всё, на что ещё хватает меня, — несколько шагов. Поворот. Последняя цифра, которая провожает меня, — четыре…

…три, два, один.

Я оседаю на пол ровно в тот момент, как начинает трогаться автоматическая дверь. Я могу протянуть руку и потрогать воздух, который станет совсем скоро недостижимым, он так близко.

Запрокинув голову, я наблюдаю, как медленно движется дверь, но что самое странное — внутри ничего не отзывается. У меня нет сил, чтобы даже заплакать. Мне не обидно. Потому что все мои мысли лишь о том, как я устала, и что всё это наконец закончится, когда закроется окончательно дверь. Но…

Но неожиданно происходит это — я слышу его. Чувствую. Это точно похоже на какую-то невидимую нить к моему сердцу, которая неожиданно дёргается. Поворачиваю голову и вижу резко замирающего на месте Алека. Его глаза — бушующий шторм. Он смотрит на меня, на закрывающуюся дверь и вновь на меня. Между нами не меньше восьми метров, но между мной и им — сантиметров двадцать.

Всё происходит за мгновение, я вижу решение в глазах Алека ещё до того, как он выхватывает из-за пояса мортэм и бросает его вперёд, меча в неизвестном направлении.

На всё уходят секунды, но я клянусь, такое ощущение, что я успела прожить целую жизнь.

Раздаётся треск, затем второй и третий, и тут меня ослепляет свора множества взрывающихся надо мной искр, когда лезвие мортэма втыкается в сенсорную панель замка. Таких ярких, что я тут же зажмуриваюсь, а когда открываю глаза, пытаясь проморгаться, Алек уже находится рядом.

Он не говорит ни слова, но зато обо всём говорят его глаза — такие глубокие, отчаянные и молящие, словно он просит меня что-то сделать. Я не могу вынести этого, внезапно мне так становится больно, что я неимоверно жалею, что нахожусь ещё в сознании. Что вижу ту боль беспомощности, что заставляю его чувствовать. Моё сердце рыдает навзрыд. Его рвёт и выворачивает, что хочется сжаться, закричать и колотить-колотить-колотить всё подряд, пока не кончатся силы.

— Прости, — шепчу я, с трудом проталкивая слова через эмоции, сжавшие горло.

Но Алек упёрто и резко качает головой.

— Нет, — он всё ещё качает головой, — даже не смей думать, что это — конец. Я вытащу тебя отсюда во чтобы то ни стало.

Я вновь едва-едва удерживаюсь, чтобы не зареветь. Не могу, мне так страшно, что Алека сломает это. Внезапно я так сильно ненавижу себя, что не боролась усердней. Что сдалась. Что уступила…

Я вновь и вновь повторяю.

— Прости. Прости меня, Алек, я так…

— Т-шшш, — останавливает он меня, придвигаясь ближе.

Его пальцы дотрагиваются до моей скулы. Совсем робко и осторожно. Но это так сильно. Так трепетно, что я снова и снова распадаюсь на части, ощущая, как вся дрожь мгновенно уходит из тела, разгоняемая теплом его прикосновения. Я вижу только его карие, прекрасные глаза, в которых горят миллион душераздирающих эмоций.

— Не надо просить прощения, принцесса, — говорит он тихо и хрипло, явно пытаясь скрыть ломоту голоса, сделав его спокойным и решительным, словно всё и вправду хорошо.

Алек такой Алек — всегда выше и сильнее всех обстоятельств. Несгибаемый, не признающий, что выхода нет. И он доказывает это снова и снова.

— Я открою эту чёртову дверь. Верь мне.

И я верю, вот только…

— Нельзя, Алек, — в сердцах выдаю я, вспоминая, зачем вообще всё это было задумано.

Монстры Виктора… они вырвутся. Не сегодня, не завтра, но рано или поздно они сделают это. И это если не прогремит взрыв, а если всё же прогремит, то некоторые могут уцелеть. Крышка люка будет разрушена, а значит ничего уже не удержит их. Вместо того, чтобы открыть эту дверь, Алек должен запечатать её навсегда.

— Ты должен уходить, — начинаю тараторить, заведённая собственными опасениями. — Алек…

Но он словно не слышит меня. Возможно воспринимает мои слова за беспокойство о нём, потому что он всего лишь бросает на меня один предостерегающий, грозный взгляд, как булто говоря мне, чтобы я не вздумала нести чепуху, но я всё пытаюсь вставить слово, когда он встаёт в полный рост, чтобы осмотреть дверь.

— Алек, послушай, — вновь прошу, чуть ли не хныча, как маленький ребёнок, выпрашивающий внимания.

Но всё зря, Алек не хочет меня слышать. Он кладёт руки на дверь и со всей силы пытается её отодвинуть обратно. Дверь хоть и стеклянная, но она даже и не думает двигаться, хотя я вижу, что Алек старается изо всех сил, выкладываясь по полной. Он словно борется с чем-то совершенно ему неподвластным, с каждой секундой раздражаясь всё больше и больше.

— Алек…

Я вздрагиваю, когда он со всей дури пинает стекло. В нём столько ярости, что его глаза горят неистово жёлтым светом, на который больно смотреть. Я жмурюсь и вновь зову его, Алек чертовски упрямится, хотя и выражает свою злость только на дверь. Он глубоко вдыхает и вновь берётся за дело, и тут дверь вздрагивает. Не отъезжает обратно, не двигается, но даёт слабину, подсказывая Алеку, что открыть её всё-таки будет возможно.

Я не знаю, что мне делать.

Я так устала и запуталась, что не знаю, за что должна бороться.

Алек присаживается возле меня.

— Мне надо, чтобы ты немного отодвинулась, принцесса, — просит Алек нежным и очень мягким голосом, словно разговаривает с ребёнком.

Возможно, именно сейчас я им и являюсь, потому что в мыслях один раздор и истерика. Мне хочется плакать, хочется, чтобы всё это закончилось. Я начинаю качать головой.

— Давай, принцесса, — настаивает Алек, добавляя в голос напористость, — тебе надо постараться чуть-чуть, чтобы я смог встать поудобнее, и попробовать её снова открыть.

— Нельзя, — прошу, едва не плача.

Сама не понимаю, почему меня это так пугает, но я так устала от смертей, что не могу вынести мысли, что из-за меня может погибнуть кто-то ещё.

Но Алек как всегда непреклонен, хотя это совсем другой вид упрямства. Он не касается его твердолобости. Эта боль в его глазах, когда уже он чётко качает головой. Мне кажется, что моё сердце может разорваться только от одной мысли, что он сейчас испытывает.

Слёзы таки прорываются на мои глаза. Поджимаю губы, а сама едва проглатываю ком, ощущая, как в онемевшей груди всё сжимается. И всё же я предпринимаю попытку его остановить.

— Нельзя открывать эту дверь, Алек, — вновь прошу я, — это опасно, могут…

— Мне плевать, — цедит он сквозь зубы.

И взгляд — яркий, полыхающий и такой яростный — полнится безумной непоколебимостью.

— Мне плевать на всех, принцесса, — ещё жёстче говорит он. — Я уже говорил тебе: я не герой, а конченный эгоист. Пусть этот мир сгорит дотла в адском пламени, если в нём не будет тебя, Лена…

— Он теряет всё значение, — заканчиваю я за него, помня, словно это было только минуту назад, что я испытала в тот самый раз, когда не просто услышала от него эти слова, а увидела их в его глазах.

Алек не отступит.

Он не оставит меня здесь одну, а если не заберёт меня, то…

Вот когда я понимаю, что мне ещё есть, за что бороться.

Поджав губы, я много-много раз киваю, пытаясь спрятать скатывающиеся слёзы и, приложив с десяток усилий, чуть отодвигаюсь, чтобы Алеку было удобно просунуть ногу для опоры.

— Сколько осталось времени? — спрашивает он, когда вновь встаёт и начинает давить на дверь.

Но вопрос неожиданно становится для меня слишком сложным. Я слышала его слова, вот только…

— Принцесса, — зовёт меня Алек.

Мне приходится поднять на него взгляд. С трудом, а от движения головы, затылок начинает ломить. Он почему-то останавливается, глядя на меня сверху-вниз. В его беспокойных глазах настороженность.

— Сколько у нас осталось времени, — с нажимом спрашивает Алек.

И тут я понимаю, что он делает. Заставляет меня думать. Как и я Елая совсем недавно. Тогда он продержался еще пару минут. Это значит?..

— Минуты три приблизительно, — собравшись говорю я.

Во рту всё пересохло, я хочу сглотнуть, но вдруг что-то мешает. В глазах появляется резь, мне надо поднять руку и протереть их, но все мысли сосредоточены на распознавании привкуса… такого солоноватого, оно… оно… оно похоже…

Я начинаю давиться, закашливаюсь, пробую вдохнуть, но вдруг мою грудь сдавливает резкой болью. Снова кашляю и кашляю.

— Лена… — слышу Алека голос совсем близко и в то же время совсем далеко.

Хочу отозваться, повернуть голову, но ни тело, ни глаза больше не слушаются. Всё, что знаю, мне тяжело. И холодно. Жутко холодно. Рот наполняется чем-то вязким и тёплым. Солоноватым. Кровь… вот, что я не смогла распознать с первого раза.

— Лена, пожалуйста, посмотри на меня, — снова слышу я, но…

Нет.

— Чёрт, — доносится до меня ругательство, и голос всё дальше и дальше.

— Я люблю тебя, Алек.

Я так надеюсь, что действительно говорю это.

“Прощай. Мне жаль. Я виновата. Я не хочу тебя оставлять. Не сегодня, и вообще никогда”, застревают в горле, их останавливает ком скопившейся крови. Я так устала. Пытаюсь сделать вдох, захлебываюсь и захлебываюсь. Темно, и неожиданно уходит вся боль. Её нет. Больше нет ничего вокруг.

И я понимаю, хоть здесь мне и есть за что бороться, я не могу сопротивляться.

Все бесполезно, мое тело уже не мое… Нет ни тяжести в нем, ни ощущений воздуха на кожи, есть только легкость. Такая приятная легкость на перевес этой пустой надежде еще раз вздохнуть. Еще раз открыть глаза, увидеть его. Это желание бьется во мне болью несбыточности, но оно горит, разгорается так сильно, что я все же делаю еще один вдох…