Когда настанет время возмездия (СИ)

Глава 28

Это новый вид тишины, точно царапающей мою кожу, скребущей душу и давящей на мысли.

Мы сидим молча: мама, папа, я. Странно, но за всю жизнь не припомню, чтобы мы когда-то не знали, о чём заговорить. Когда прошли эмоции, когда все отошли от этой пьянительной эйфории встречи, настала настоящая реальность. И самое ужасное из всего этого — озарение. Я так долго злилась на одну маму, что забыла про главное — не она одна меня обманывала. Хотя её вид более убитый и виноватый. Отец же выглядит так, словно понимает, что это только между ней и мной.

В конце концов, это не он родственник Виктора — чудовища, который планировал проводить на мне опыты и заполучить за мой счёт мифическое бессмертие. Хотя, что я могу знать?

— Ты тоже…

— Не передать словами…

Мы заговариваем с мамой одновременно и осекаемся тоже. Наши взгляды встречаются, целых пять секунд мы пристально смотрим друг другу в глаза. Мои — упрекающие. Её — обречённые. Красные и опухшие от прошлых слёз они снова заполняются поблескивающей на бликах света влагой. Я понимаю, что она держится изо всех сил, и хоть моё сердце рвётся на куски от мысли, что ей плохо, никак не могу унять бунт гложущей изнутри обиды.

— Лена… — пытается начать мама, но я знаю, что последует дальше.

То, что пока не хочу слышать.

— Значит, отец тоже замешан во всём, — сама не знаю, почему уже уверена в своём заявлении, но мне жутко хочется, чтобы я ошибалась.

Но нет, я попадаю в точку. Мама поджимает трясущиеся губы и шумно сглатывает, явно не готовая отвечать, хотя уже и собирается, но отец решает взять всё на себя.

— Я работал на Датского, — произносит он так спокойно и буднично, словно и впрямь рассказывает, с чего начиналась его карьера.

Хотя возможно так и есть, просто проблема в том, что с того момента, как мы сели за кухонный стол, я потеряла контроль над своим состоянием, эмоциями и языком.

— Электриком? — язвлю, даже не задумываясь смягчится.

Папа удивленно выдыхает.

— Лена, — словно делает мне выговор, хотя и звучит это крайне сокрушенно. — Я прошу тебя, не делай поспешных суждений, ты не представляешь, как нам нелегко сейчас.

Вот тут уже сокрушаюсь я.

— Вам? Серьезно? Это не вам пришлось прожить девятнадцать лет, даже не предполагая, кем являюсь на самом деле. Не говоря уже о том, что вы меня и вовсе не удочерили, а украли.

— Лена, — на этот раз звучит строже.

Да и вид папы выглядит куда более серьёзней и собранней, но я вообще как будто этого не вижу. Или вижу, но даже не хочу замечать.

— Нет, — машу головой, — не надо только сейчас читать мне нотации. Я в жизни не подняла на вас голоса и не сказала ничего пренебрежительного. Я вас безумно любила и почитала, как самых идеальных родителей. Но сейчас… когда узнала, что всё это было обманом, знаете, мне кажется у меня есть право вас упрекнуть.

— Мы всё те же, милая, — скрипуче надломленным голосом вставляет мама, и мой взгляд мигом нацеливается на неё.

Не могу никак объяснить, почему злюсь на неё больше. Возможно, потому что она скрыла не только правду про меня, но и то, что знала, что на меня уже открыта охота. Вот на этой самой кухне, она сидела и смотрела мне в глаза и не упомянула ни слова, что орден совсем рядом. Вместо этого после она делала вид, что собирается разрушить мою жизнь. Это даже обманом не назовёшь, а каким-то странным методом манипуляции.

— Почему ты мне не сказала? — спрашиваю прямо.

— Я не была уверена, что ты уже всё знаешь, — сразу же отвечает она, понимая, про какой именно момент говорю.

Но это только сбивает с толку. Я не рассчитывала, что она и сейчас продолжит обманывать.

— Ложь! — возражаю тут же, едва ли не срываясь на крик от всколыхнувшегося возмущения. — Ты знала, кто такой Алек!

— Но я не знала, рассказал ли он тебе! — также на эмоциях парирует мама. — Я ждала вас в тот вечер вместе, хотела найти момент поговорить с ним и убедить его переехать. Хотела сказать ему, что надо быть осторожнее и рассказать всё, что знаю про Орден! Отец же в это время искал самое безопасное место, проверял, есть ли там кто-то из людей Виктора, следят ли за нами. Последует ли кто-то за мной, — на это всё требовалось время. Мы спешили, как могли, но мы не успели даже и половины всего продумать, когда он нашёл способ добраться до тебя. — На этих словах она берёт паузу. Вижу, как по её рукам проходит дрожь, но она сплетает между собой пальцы и сжимает их. Несколько секунд молчит, шумно переводя дыхание и смотря куда-то в сторону. Потом она глубоко вздыхает и снова глядит на меня: более собранная и сдержанная. — Я не хотела вываливать всё на тебя, как снег на голову, милая. Я не смогла бы тебе тогда объяснить, как сильно хотела для тебя нормальной жизни всё это время. Я просто хотела, чтобы ты жила, а не выживала.

У меня сдавливает сердце, её слова так сильно пронимают, что испытываю целую лавину противоречивых чувств. В груди ощутимо ноет от того, сколько боли вижу в заплаканных глазах мамы, но что-то намного большее не даёт мне отпустить это.

— Паша умер из-за меня, — говорю полушёпотом, уже не способная удержать и собственных слёз.

Они просто катятся по щекам, сколько бы их ни сдерживала. Особенно, когда вижу, как эта новость действует на маму: глаза распахивается от сокрушительного недоумения. Она начинает качать головой, словно пытается отрицать это, я же, напротив, лишь отрывисто киваю.

— Да, мам, — мой голос почти не слышен, — он умер только из-за меня.

Знаю, что этот разговор был сотню раз. Знаю, что сама уже поверила в свою невиновность и даже отчасти возненавидела Пашу, но это ощущение тяжести на душе постоянно возвращается. Оно душит каждый раз, когда думаю, что всё это из-за меня.

— Это я обратила его в гибрида, моя необычность сделала его монстром.

Мама шумно охает.

— Что значит… — начинает она, возможно уже перебирая варианты в своей голове.

— Он поцеловал меня, — проясняю, чтобы она не додумала ничего дурного, хотя и заботиться о добропорядочности не самое главное сейчас для меня. — А я могла бы всё это предотвратить, если бы знала последствия, знала, что мне нельзя смотреть на обычных людей и заводить с ними отношения. Но ты то знала! Ты могла меня остановить множество раз, но продолжала делать из меня нормальную. Отправляла на свидания и не переживала, что в один прекрасный момент по мою душу явится гибрид!

Это был самый настоящий и сильный удар. С лица мамы буквально пропадают все признаки жизни, словно она сама впервые понимает, что совершила что-то ужасное. С её губ даже шёпот не срывается, лишь беззвучное «как…», и в этот момент папа вновь берёт всё на себя.

— Мы не знали…

— Поцелуй? — мама точно не слышит, что пытается сказать папа. Она поглощена испытываемым сокрушением. — Но ещё никто не обращался от поцелуя, Лена! А на большее с парнями ты была не способна.

Это был бы неловкий момент, если бы я не была так заведена и раздосадована.

— То есть, ты полагалась на мою порядочность и воспитанность? — игнорируя всё остальное, пытаюсь постичь эту немыслимую глупость. — И сколько, по-твоему, этот замысел бы работал? Год, два? Или бы мы просто ждали, когда однажды не выстрелит?

— Я не… — вновь пытается что-то ответить мама, но я уже ничего не хочу слышать.

Где-то совсем глубоко внутри здравый смысл пробует меня остановить, но его затмевает так много обиды, что запросто его посылаю к чертям. Я иду в самое настоящее нападение.

— Что ты? Не подумала, что может пострадать кто-то ещё? Не подумала, что возможно твой дядя и прав, и люди заслуживают защиты от таких, как я? Не подумала, что приютила под своим боком самого настоящего монстра, который когда-нибудь станет причиной смерти нескольких человек? — каждое слово — удар наотмашь — жёсткий и точный. Я вижу, как глаза мамы расширяются всё больше и больше, вижу этот неподдельный ужас, который растёт в ней. Она снова и снова то открывает, то закрывает рот, пробуя возразить или оправдаться. Но правда в том, что это как раз-таки и есть правда, о которой она просто отказывалась всё это время, а теперь та с мощью обрушивается на неё. — Ты не для меня хотела нормальной жизни, ты её хотела для себя. Ты не спросила меня, что бы я выбрала, ты решила за меня, потому что так было проще для. Это ты не хотела сталкиваться с последствиями, тебе было проще сделать вид, что я — нормальная, потому что в противном случае пришлось признать, что вся наша жизнь ни черта…

— Лена!

Я вздрагиваю от громкого удара вместе с мамой, когда папа неожиданно встаёт в полный рост и со всей силы бьёт обеими кулаками об стол. Его терпение кончилось.

— Как ты смеешь так разговаривать с нами! — заводится не на шутку отец, смотря на меня серьёзным, не скрывающим гнева взглядом, под которым мне хочется мгновенно сжаться и отступить. Мне никогда не доводилось видеть его таким строгим и злым на меня, что заставляет осознать, что именно только что наговорила. Стыдно ли мне? Это уже другой вопрос. Просто это выводит меня из равновесия, принуждая приглушить буйствующий огонь. — Мы не думали об этом, потому что мы — твои родители. Нам было без разницы, как это отразится на других, куда важнее — как сложится наша жизнь, раз мы уже пошли на такой поступок и забрали тебя из Ордена, не позволив какому-то больному маньяку проводить опыты на ни в чём неповинном ребёнке! — отчеканивает отец с нереально внушительным видом, продолжая возвышаться над столом. — У нас не имелось много времени на раздумья, какой будет наша жизнь, если мы это сделаем. Перед нами был только ребёнок. И возможность его спасти. Нас не учили, как воспитывать девочку с опасными возможностями, и нас никто не готовил к сложностям. Никто не дал нам инструкции, в какое время тебе лучше сказать, мы просто действовали интуитивно, и что-то нам подсказывало, что ты заслуживаешь иной жизни. И знаешь что, по-моему, у нас получилось неплохо, раз ты не только смогла выжить, но ещё и не дала Виктору того, что он хочет! Так что, хватит обвинять нас в неправильных действиях. Правильные действия вообще понятие размытое, потому что для всех оно несёт абсолютно разный смысл, а мы же просто хотели защитить своего единственного и любимого ребёнка! И вот это я называю — правильными действиями.

Когда заканчивает говорить, он дышит так, словно пробежал стометровку, устало и часто, но твёрдого взгляда от меня не отводит и на секунду. Мои же глаза широко распахнуты и не моргая смотрят в тёмные, почти такие же глаза папы, как у меня. Я не могу произнести и слова. Онемение и острая боль — это всё, что я чувствую. Не могу объяснить это ощущение опустошённости внутри, больше мне спорить не хочется. Но и сказать, что он прав, произнести «простите», — никак не выходит, сколько бы внутренний голос ни подсказывал, что именно так и должна поступить.

— Люди погибли, — это всё, что могу выдавить в защиту своей точки зрения.

Папа больше не горячится, но слова произносит всё равно холодно и жестко.

— А мне без разницы, главное, что ты жива.

— Это…

Ужасно? Нечестно? Жестоко?

Да миллион чего можно ответить на такое, но мне он не даёт.

— Нет, Лена, хватит, — перебивает отец, качая головой, — хочешь обижаться, винить нас во лжи, — это твоё право. Но ни я, ни мама никогда не пожалеем ни об одном своём поступке. Ты — наша дочь, и черта с два, если я буду хоть когда-то оправдываться за то, что защищал своего единственного ребёнка, даже если цена за это такая, что ты никогда нас не простишь.

Папа уходит молча, не дожидаясь от меня никакого ответа. Хотя и не уверена, что нашла бы, что сказать. Закусив губу, смотрю вниз на поверхность стола и пытаюсь переварить услышанное. Раньше, когда только думала о том, что у нас состоится разговор, я рассматривала тысячи вариантов его исхода: я была зла, была обижена и имела чёткие представления о своей позиции, но ни в одном из них я не рассматривала вариант, что буду чувствовать себя виноватой.

— Папа прав, милая, — подаёт мама голос, намного более мягкий и нежный, но в то же время устойчивый и спокойный. В нём больше нет сожалений и неуверенности. — Мы всегда будем выбирать тебя, чего бы это ни стоило, — говорит она, но я по-прежнему не могу никуда смотреть, кроме как гладкой, отсвечивающей поверхности стола. В мыслях слишком много услышанных слов, чтобы так быстро взять и всё расставить по местам. Я знаю, что обиды больше нет, но мне так грустно за нас и тех, кто во всё в это втянут, что не могу так просто справиться с чувствами тоски. Даже когда мама протягивает руку, чтобы положить её поверх моей, так и не решаюсь поднять взгляда, предпочитая пока прятаться от её всегда заботливых глаз. Я не выдержу и сломаюсь, даже не поскорбев как следует, а этого я не хочу.

— Но ты тоже права, Лена, я и сама не хотела другой жизни, не хотела вернуться обратно с головой в то, что всегда презирала и мечтала избавиться от наследия моей семьи. Я выбрала лёгкий путь, и мы прожили почти восемнадцать лет, не знаю боли и несчастья. Не осуждай, пожалуйста, меня за то, что просто хотела для нас самого лучшего.

Моя оппозиция рушится, я больше не могу сдерживать слёз, строя из себя холодную и равнодушную. Тяжесть миллиона эмоций неимоверно давит и давит, и меня точно прорывает. Утыкаюсь лбом в согнутую в локте руку, буквально желая спрятаться от всего происходящего. Всё, чего хочу, чтобы моя жизнь снова стала моей, вернуться в прошлое, где было всё…

Вот тут то я и понимаю, как на самом деле мне повезло, что у меня было прошлое, не говоря уже о том, какое оно было замечательное. От этой мысли плакать хочется ещё сильнее, особенно если вспомнить, какой «колючей» была последние пол часа. И это я ещё даю себе самое мягкое определение, потому что моё поведение было отвратительным.

Мама поглаживает мои волосы в тот момент, когда резко отрываю голову от локтя и смотрю на неё, удивлённую и печальную.

— Прости, — просто произношу я, но тут же вижу, как всего одно слово способно растопить целый айсберг.

Мама так тепло улыбается, что у меня начинает ныть под ложечкой от эмоций, когда осознаю, что всё это время мне жутко не хватало её улыбок. Она не возрождает разговор, не говорит мне, что я была не права. Вместо этого берёт обе мои ладони в руки и говорит тихое:

— Спасибо, что смогла вернуться домой.

Мама отправляет меня спать. Это не совсем то, что ждала от неё, после того как наше общение только-только налаживается. Она не рассказывает мне об Ордене и отказывается слушать меня, объясняясь тем, что сейчас нам всем нужна передышка. Возможно ей даже больше, чем мне. Она старается не показывать усталость, не показывать, что истощена и утомлена и что на самом деле не готова к дальнейшему разговору. А меня точно кто-то точно под дых бьёт, когда понимаю, как ослепила меня обида и злость. С серых глаз мамы сошла поблёскивающая дымка жизни и радости, которые всегда наполняли их невероятно завораживающим свечением. В них хотелось смотреть всегда: если всё хорошо, с ней становилось ещё лучше, а если плохо — с ней рядом и вовсе становилось просто великолепно. Сейчас же они опустошены, померкли и точно слились с цветом пасмурного осеннего неба. Правда её убивает. Или же предстоящий искреннее разговор. Возможно, мне и вовсе не нужно ничего знать.

Настолько ли сильно мне хочется ворошить прошлое?

С этим вопросом я захожу к себе в комнату и закрываю ручку на замок. Мне надо подумать и решить готова ли сама к правде. И здесь мама тоже оказалась права, нам обеим требуется время многое пересмотреть и переосмыслить.

Прохожу с какой-то опаской в комнату, в контрой не находилась, кажется, тысячу лет, потому что обстановка ощущается как самое любимое мороженое из детства, которое уже давно перестали выпускать.

Ощущения довольно необычные и наводящие ностальгию, а ещё — дикое чувство печали от понимания, что как раньше уже никогда не будет.

Взгляд ненароком падает на балкон.

Закрытый балкон, факт чего меня печалит ещё больше.

И одновременно радует, что меня очень сильно.

Но факт есть факт — Алека здесь нет.

Зато вместо него нахожу новенький телефон на кровати, на который тут же приходит сообщение:

«Знаю, обещал, что буду рядом, но что-то мне подсказывает, что сейчас ты захочешь побыть одна»

Следом приходит сразу второе:

«Если не прав, дай знать, появлюсь раньше, чем ты успеешь открыть балкон»

Странно ли это, что испытываю облегчение, что не придётся просить его оставить меня одну?

«Я бы не хотела, чтобы ты провёл ночь в машине, а поехал в поместье», — пишу ответ и тут же подхожу к балкону, чтобы рассмотреть, где он сейчас находится.

Машина прямо перед воротами, Алек не собирается скрываться, напротив, открыто показывает не только мне, но и родителям, что мы в безопасности. Но я почему-то хочу видеть его реакцию, и она не заставляет себя ждать. Горящий экран окрашивает черты его лицо в приглушённый голубой свет, когда он отрывает взгляд от него и смотрит на меня исподлобья. Взгляд его весьма красноречив. Он недовольно качает головой и присылает всего три слова, лишь мельком глянув на экран:

«Спокойной ночи, принцесса».

Наступает моя очередь качать головой, однако я замечаю, что на мои губы прокрадывается умилённая улыбка. Вот так просто хватает только одного взгляда на Алека, чтобы я забыла всё случившиеся. Но именно по этой причине, не хочу, чтобы он сейчас был рядом — я не хочу ничего забывать. Не хочу переключаться и испытывать счастье. Я хочу это пережить здесь и сейчас, чтобы завтра или спустя ещё какое-то время меня это больше не трогало.

Видимо я слишком задерживаюсь у балкона, потому что мне снова приходит смс, а взгляд Алека становится лукавым, как и его кривоватая ухмылка:

«Не переживай, обычно в такие ночи, я неплохо увеличиваю своё состояние. Спасибо Марко и его плохой игре в онлайн покер».

Я улыбаюсь ещё шире и закатываю глаза, надеясь, что Алек видит это, когда в догонку приходит ещё одна смс.

«Пока к нам не присоединяется Несс, тогда я становлюсь почти банкротом».

Вот теперь я смеюсь вслух. И почему я не удивляюсь, что из Несс хороший игрок?

«Не увлекайся, — набираю в ответ, — пятьдесят процентов моего согласия на предложение будет исключительно твоему состоянию».

С губ Алека сходит шутливая улыбка, оставляя лишь легкий намёк на себя в краешке их уголка. Он поднимает взгляд исподлобья, и наши глаза вновь встречаются.

Это своеобразный ответ «да».

Да, — это было предложение.

Да, — я согласна.

«Я перешлю это сообщение Марко, он должен знать, что больше нет ни одного способа в этом мире, чтобы сбить с меня спесь».

Я снова смеюсь, качая головой. Однако не могу отвести взгляда от новой улыбки Алека, растягивающей его губы в обворожительно простой ухмылке. Она дороже тысячи высокомерных и самонадеянных. Искренняя и такая тёплая, касающаяся глаз.

Настоящая.

«Я люблю тебя, — пишу в ответ, завороженная ей. — Скажи спасибо своим ямочкам на щеках, они так редко появляются, что мне приходится принимать предложения руки и сердца, чтобы лишний раз увидеть их».

«Тогда боюсь, сегодня тебе уже не отойти от окна, так как эта улыбка “счастливого идиота” пробудет со мной до утра”.

Кажется теперь я и сама заражаюсь подобной улыбкой, потому что она никак не покидает губ. И именно по этой причине, заставляю себя отойти от окна. Если продолжим в том же духе, я не устою перед соблазном выбраться на улицу к Алеку. Мне не нравится, что он остаётся там, но что-то большее не даёт мне победить свой эгоизм и желание остаться одной. И всё же…

Глубоко вздохнув, я быстро набираю текст:

«Ты не обязан там быть, поднимайся ко мне».

Но в ответ лишь снова:

«Спокойной ночи, принцесса».

И в этот момент понимаю в очередной раз, что Алек слишком хорошо меня знает. Самое главное доказательство — телефон. Алек ещё перед тем, как я зашла в дом, знал, что захочу остаться одной и подумать. А думать мне точно есть о чём. Самое главное, теперь можно думать с трезвой головой, а затемненной сплошной обидой.

Но что-то снова идёт не так, мне даже минуты не требуется с того момента, как укладываюсь на кровать, чтобы посмотреть в потолок и подумать.

В следующую — я сплю.