Когда настанет время возмездия (СИ)

Глава 42

Пять трупов — вот, сколько охраны было у Виктора, прежде чем Елай их убил. Внутри меня всё заледенело, кажется с того момента, как влетела на этот этаж и услышала отдалённые голоса. Голос Виктора я не перепутаю ни с кем. Единственное, что впервые слышу, он на повышенных тонах и становится всё громче, когда я приближаюсь, аккуратно переступая трупы солдат. Не смотрю вниз, не думаю, а просто иду, собирая всё возможное мужество в своей руке, в которой зажат пистолет.

Я выстрелю. Я обязана. И эти мысли настолько громкие, заглушающие даже звук бешено колотящегося сердцебиения, что ничего не слышу вокруг. Слова Виктора как тарабарщина, синхроинизирующая с гулом крови в ушах. Ещё пару шагов…

— Гадёныш, — наконец слышу я, а затем усмешку Елая, что-то кидающего ему с весёлым фырканием, что заставляет меня усомниться, что он ранен, пока вновь не заговаривает Виктор: — Ты сдохнешь точно так же…

Я влетаю в открытую дверь, с невероятной точностью находя сразу же глаза Виктора. Но прежде чем успеваю взмахнуть рукой и навести на него пистолет, понимаю что под прицелом нахожусь я.

Или мой пистолет.

Я вздрагиваю от выстрела раньше, чем по руке проносится мощная отдача, заставляющая меня выронить пистолет, в котором красуется дырка.

Виктор выстрелил без единой заминки.

Как это сделала бы и я, не будь так ошеломлена дулом пистолета направленных целых пять секунд мне в голову.

И Виктор точно знал, что я выстрелю, потому что выражение его лица окрашенно сильнейшем разочарованием, переходящим в не менее сильное отвращение.

— Неблагодарные, — выплёвывает Виктор сгусток крови вместе со словами, а затем резко поднимает взгляд.

Всё внутри меня кричит, но сама я обездвижена. Замерла и смотрю то на раненого Елаю, лежащего в двух шагах от меня, то на Виктора, стоящего прямо напротив. Я никогда ещё не видела, чтобы с его лица спадала маска безмятежности. Красные глаза, точно тот огонь, что полыхает в глазах гибрида, полны неистового гнева. Презрения. Он смотрит так, словно размазал только что по полу таракана, испортившего его еду.

А потом звучит усмешка. В кой-то степени усталая, сухая и далеко не весёлая.

— Вы стоите друг друга, — внезапно говорит он тихо, глядя в мои глаза. Наклоняет голову, как безэмоциональная ящерица, и снова сплёвывает. Омерзение на его лице растёт с каждой последующей секундой. — Жалкие и никчёмные, цепляющиеся за мнимую веру, что у вас есть выбор, — его голос пропитан ядом, на лице проскакивают морщины, когда он кривится.

— Вы оба — эксперимент! Мой! Только мой! Ни один из вас не выжил бы, не забрав я вашу мать к себе. Ты, — Виктор смотрит на Елая, который с трудом дышит, зажимая ладонью живот, его пальцы окрашены тёмной жижей, изо рта течет кровь, но он не морщится и не издаёт ни одного звука, соответствующего его ранению. — Ты страдал так, что ваша мать ежедневно лила слёзы. Твой организм с рождения не мог справиться с той дозой эфира, что пробудилась в тебе. Кости прочнели раньше, чем росло тело. Эфир помутнял твой разум, а сила пыталась вырваться. Ваши родители скитались по заброшенным городам, потому что ты не мог спрятать свои глаза, вечно горящие голубым огнём. Как, вы думаете, я узнал, что Ваши родители сотворили? К кому явился Ваш отец, когда Анна умирала! Не к вашим старейшинам! Он вышел на меня, пообещав взамен всё, что я пожелаю. А кто убивал, Анну?! — глаза Виктора метнулись ко мне, стоящую по-прежнему слишком неподвижно, чтобы хоть кто-то поверил, что я вообще дышу. Вероятно, я и не дышала. — Это была ты, высасывающая из неё всю жизнь. И вы ещё вините меня в её смерти?! Я сделал, что обещал. Спас Вам обоим жизнь, про Анну и Вашего отца речи не было. — Сорвавшийся смешок звучит в такой напряжённой тишине, как нож по наждачной бумаге. — К тому же, кого было спасать? Инкубатор? Я до сих пор не понимаю, откуда она взяла сил, чтобы выкрасть тебя и передать моей племяннице. Когда я нашёл ее, она ползла, умирая от бессилия. И кто этому виной? Вы оба! Это вы истощили ее организм так, что он даже не пытался бороться. Мне даже не пришлось бы её добивать. Если бы я не взялся вновь поддерживать её тело, она сдохла бы, как шавка, приползшая молить хозяина о куске хлеба.

Я непроизвольно вздрагиваю от резких слов Виктора и вижу точно такую же реакцию у Елая. Как выразить, что чувствую, даже не пробую. Но готова поклясться, что знаю, что чувствуют те, у кого вырывают наживую сердце.

— Она была обречена тем, что решилась родить вас. А ваш отец… Ваш отец просто был лишним. Его просьбу я выполнил, но я никогда не обещал оставлять в живых его. Вы же оба — живы до сих пор. — Виктор с отвращением смотрит вниз на Елая. — Ну по крайней мере, ещё несколько минут точно будете живы оба.

Мои лёгкие распирает от гнева, я не знаю, что планирую сделать, но готова поклясться, что для Виктора это будет болезненно. Но не успеваю сделать и шагу, как меня опережает Елая. Он лениво усмехается, подавляя кашель. Понятия не имею, откуда он до сих пор берет силы. Тем более, на то, чтобы обеспечивать своему лицу как обычно чертовски непринуждённое выражение.

— Сказал дед, который стоит на минном поле и едва держаться, чтобы не потерять рассудок от жажды крови.

Первые несколько секунд я в замешательстве, но потом… мой взгляд падает под ноги Виктора, и я вижу то, что имеет в виду Елай. А вот сам Виктор трактует его речь иначе. Он улыбается.

— Я вижу перед собой, как минимум, десять литров крови. И одного из вас могу по-прежнему использовать в качестве бесконечного источника пищи.

Когда взгляд Виктора достигает моих глазах, я ощущаю то, что он в них видит. Они загораются, уже неспособные контролировать бушующие эмоции гнева. Но когда это Датского подобное не веселило? Ему нравится то, что он видит.

— Ох, дитя моё, боюсь тебе придётся смириться с тем, что ты снова попалась. У нас незаконченное дело, которое я собираюсь выполнить, будешь ты в сознании или нет. Готов поклясться, что твой полукровка пойдёт на всё, ради того, чтобы я тебя сильно не мучал. Даже добровольно прийти в мою лабораторию.

От выражения лица Виктора мне становится по-настоящему жутко. Он знает, что прав. Знает, что победит и заполучит нас двоих, стоит хотя бы поймать одного. И этого понимания, наперекор всему испытываемому гневу, внутри меня всё холодеет. Виктор улавливает эту секундную слабость во мне и лыбится, точно Чеширский кот — зловеще и пособственечески гадко. Мне же приходится взять себя в руки, чтобы перестать давать этому свихнувшемуся повод прочувствовать вкус победы. Ещё ничего незаконченно. Елай жив, Алек где-то поблизости, а Виктор даже не догадывается, что я задумываю. Мне нужно тянуть время, чтобы продумать получше план действий. Всё должно быть быстро и чётко. А с его рефлексами, которым позавидуем даже мы, я должна всё сделать просто идеально.

— Отпусти Елая, — говорю я осевшим от долгого молчания голосом. Он звучит мрачно и безжизненно. — У тебя есть я. И я готова пойти с тобой добровольно, если ты позволишь ему уйти.

Виктор выглядит сначала удивлённо. Его растерянная улыбка держится на губах ровно две секунды, пока не перевоплощается в жуткую версию какого-то приятного для него понимания. Он наставляет на меня пистолет и склоняет голову в бок.

— Как думаешь, сколько пуль выдержит твоё тело, прежде чем ты начнёшь молить меня, чтобы я согласился взять тебя к себе? — парирует он, как бы задаваясь настоящем вопросом, а не просто издеваясь. — Ты думаешь, что у тебя действительно есть выбор? Ты будешь ползти ко мне также, как твоя глупая мать, решившая, что со мной можно играть в игры! — почти рявкает он, повышая от яростных эмоций голос. А затем как ни в чем ни бывало вздыхает и вновь говорит спокойно. — Не торгуйся со мной, девочка, тебе нечего дать взамен.

Снизу доносится учащённое дыхания. Бросив взгляд, вижу, как челюсть Елая сжимается, на лице застыла маска смеси гнева и ярого желания что-нибудь разорвать. Я понимаю его, у самой едва получается скрипеть зубами бесшумно и прикусывать язык, чтобы раньше времени не натворить глупости.

— Тебе не нужна я одна. И без сознания со мной будут сложности. Тебе нужен ребёнок, а завести его в теле, в котором только машины поддерживают жизнь, будет очень затруднительно. Тем более, в том, которое придётся накачивать ядом гибридов. На какое бессмертие ты рассчитываешь, если с утроба матери начнёшь пичкать его отравой?

Я едва осилила один раз произнести слово ребёнок, на второй раз меня не хватает. Только произнося это, ощущаю, как все внутри меня мутит, словно все тело пытается воспрепятствовать таким мерзким и отвратительным словам. Но Виктор хочет слышать только одно слово — «бессмертие», поэтому все остальное его мало интересует. В том числе, что я в буквальном смысле цежу слова сквозь сжатую челюсть. Мне отвратительно от самой себя, но один взгляд на Елая: он заслужил того, чтобы его борьба наконец-то закончилась. Он заслужил хоть один шанс на нормальную жизнь, и неважно, сколько она продлится. Но искренне надеюсь, что не жалких пять минут. По крайней мере, выглядит он так, что и их протянет с превеликим трудом.

— Ты даёшь слово за себя? Или и за своего полукровку? Что он скажет, когда узнает, как легко ты променяла вашу жизнь, на жизнь самого бесполезного существа на земле?

Я злюсь в тысячу раз сильнее. Алек. Нельзя думать про него сейчас. Нельзя представлять, что если что-то пойдёт не так, я подставлю его вместе с собой. Нельзя.

— Ну, по головке точно за такое не погладит, — говорю крайне серьёзно, даже не думая острить в такой момент. Хотя разбавить атмосферу для самой себя ничтожненько, но получается.

Виктор усмехается.

— Смело, — хмыкает он, суживая глаза на моём лице, а потом…

Я даже не успеваю засечь, когда он взмахивает рукой. Слышу только едва уловимый звук выстрела, но оглушает он, как если бы рядом взорвалась граната.

Ошеломление.

Яркие, светящиеся ликованием и наслаждением глаза Виктора.

Я понимаю, что у меня не осталось и секунды, чтобы отскочить или уклониться. Поздно — боль разрывает живот, как если бы все мои внутренности разлетелись как осколки стекла. Мой рот пытается захватить воздух, лёгкие слишком быстро и мощно раздуваются и сужаются, но всё словно бесполезно — мне нечем дышать. Отшатываюсь назад, в глазах резко мутнеет, пространство начинает кружиться, и мои руки бесцельно ощупывают воздух, пытаясь найти прочную опору, так как ноги больше не ощущаются. Спина сталкивается с чем-то твёрдым и холодным. Я по-прежнему таращусь на Виктора, не способная оторвать взгляда от ярких глаз, в которых горит дикое безумие. Он как ни в чем не бывало мне улыбается — дружелюбно и вежливо.

— Нет спасибо, подачки — это последнее, что я буду терпеть, — отвечает он мирным, доброжелательным голосом, будто я предложила купить ему товар по акции.

Мне приходится зажмуриться, чтобы взять под контроль панику в теле, яро протестующего против требования стоять и терпеть.

Не падать. Не крениться. Не припадать к стене.

Опускаю взгляд вниз — ткань чёрной куртки быстро пропитывается кровью, в районе солнечного сплетения видится небольшая дырочка, из которой хлещет тёмная жидкость, окрашивающая пальцы в багровый цвет. Ошеломление по-прежнему держит надо мной вверх, боль не даёт ни на чём сосредоточиться, кроме разрывающей внутренности пульсации.

— Лена… — слышится голос, и мне требуется пара секунд, чтобы понять, что Елай пытается до меня докричаться.

Мои губы дрожат, когда я смотрю на него и пытаюсь выдать подобие кривой, беспомощной улыбки. Он пробует встать, но яд в его крови обезображивает движения, делает их обессиленными и неловкими. Яд побеждает.

— Ну, ты по-прежнему хочешь торговаться на жизнь Елая, когда собственная висит на волоске?

Елай орёт во всё горло, что он — больной ублюдок. Это не единственные его точные слова, которыми сама не против покрывать Виктора, но шум в ушах глушит всё, кроме собственного стучащего в голове пульса.

— Я всё сказала тебе, — хриплю, чувствуя, как со словами вытекает кровь с моих губ.

Дико, но что-то во мне отключается. Я так устала боятся Виктора. Устала его ненавидеть, потому что боюсь. Устала желать его смерти, потому что боялась, что он до меня доберётся. И это что-то заглушает все чувства. Затмевает кричащие мысли, уговаривающие меня бежать, прятаться, спасаться.

Уберечь себя.

Я смотрю в ненасытные красные глаза Виктора, он жаждет этого момента. С наслаждением пожирает каждую морщинку, мелькающую на моём лице, когда я пытаюсь двигаться. Но я всё равно отталкиваюсь от стены и изо всех сил стараюсь стоять на ногах, которые даже не уверена, что у меня ещё есть.

— Либо ты отпустишь Елая, либо тебе придётся ежедневно стрелять в меня, потому что ежедневно я буду сопротивляться. Я не дам тебе получить того, что ты жаждешь. И я знаю наверняка, что тебе придётся потратить много много времени, чтобы придумать, как обойти мои сопротивления.

Снизу слышится короткая, глухая усмешка.

— Умная девочка, — щебечет Елай.

Но я сомневаюсь в его заключение. Была бы умная, не напрашивалась бы на ещё одну пулю. А судя по лицу Виктора, он уже готов выпустить в меня целую обойму. Но… реальность такова, что я нужна ему живой, он не убьёт меня. И самое приятное — смаковать разрывающую его ярость от беспомощности.

— Отпусти его! — повышаю я голос.

Но Виктор молчит, плотно сжимая губы. Его дыхание разве что не пылает пламенем, насколько гневно он дышит.

А вот Елай не молчит, он вяло вскидывает вверх руку с выставленным указательным пальцем.

— Посмею вклиниться, но хотелось бы уточнить, что я против.

Как будто его кто-то спрашивает. Но, если Елай понимает, что я задумала, то делает всё в точности, как мне нужно.

Отвлечение. Пока Виктор перебрасывает взгляды с меня на него, я умудряюсь делать незаметные движения в сторону, мне не хватает от силы пол метра, чтобы дотянуться. К тому же, мысли Виктора слишком заняты тем, что обдумывают, каким лучше образом нас наказать. И чем больше мы его раздражаем, тем активность увеличивается.

— Заткнись, — рявкает на Елая Виктор, а затем резко поднимает взгляд ко мне.

Я едва успеваю принять неподвижное состояние. Что очень усложняет штормление, к которому всё больше становлюсь податлива.

Виктор направляет на Елая пистолет, но взгляд его прикован ко мне.

— Вы оба пойдёте со мной.

Я качаю головой.

— Ты слышал мои условия.

— Заткнись! — это уже адресовано мне.

Виктора уже начинает потряхивать.

— Против которых я уже возразил, — Елая запрокидывает голову, смотря на меня. — Я всё-таки старший.

Виктор едва не вопит. Дуло направлено на Елая, я делаю шаг.

— Оба заткнитесь!

Елай вскидывает руки, я делаю шаг.

— Эй-эй! Спокойней, дедуля! Уважай последнее желания умирающего!

Я вижу, как Виктора разрывает от желания ответить, выстрелить, прикончить нас обоих одновременно, но он сдерживается. Лишь глубоко втягивает воздух, смотрит на часы, ясно подсказывая, что кого-то выжидает, а я…

Я не успеваю сделать последний шаг. Виктор понимает все за секунду, но не понимает главного — я двигаюсь не к Елаю.

— Отойди от него!

Медленно качаю головой. Мне больше не надо притворяться.

— Говоришь, в тебе много божественной крови? — я улыбаюсь, когда крайнее замешательство искривляет его гладкие черты лица. Рот приоткрывается, и я даю ему в полной мере ощутить это ужасное чувство осознания.

— Что ты… — медленно начинает он, но как только вижу с его стороны мельчайшее движение, резко поддаюсь в сторону.

— Так именно она тебя и убьёт!

Он понимает. Раздаётся выстрел, но я уже спускаю задвижку вниз, и люк под Виктором открывается. Это всего мгновение, но я ещё никогда не наблюдала, чтобы все действия происходили как на замедленном воспроизведении. Виктор падает прямо в бункер к гибридам.

Гибридам слишком ужасным, которых сам и создал.

Пуля с глухим звуком врезается в стену, в нескольких сантиметрам от меня. Я вздрагиваю, оборачиваясь вправо, и это отвлекает моё внимание от того, что Виктор успевает ухватиться пальцами за край люка.

Поднимается суматоха. Елая громко выкрикивает, чтобы я поднимала обратно задвижку, но это не спасает: Виктор уже карабкается наверх, пытаясь остановить второй рукой, закрывающийся люк. Елай неожиданно делает кувырок, одновременно со мной, подрывающейся к люку. Всё происходит чересчур быстро. В голове вопит гул, схожий с несущимися поездами в метро. Виктор вопит одно, Елай пытается отбить костяшки, вцепившихся намертво в перекладину на полу, а я просто отцепляю пальцы второй руки поочерёдно. И только тогда, когда внезапно раздаётся глухой звук сжатого воздуха, я оцениваю причинённый моим пальцам ущерб. Они все разодраны в царапины, на запястьях красуются кровоподтеки, и практически все ногти сломаны. Но присутствует другое осознание — воздух сгущает оглушительная тишина.

Елай со скрипучим вздохом переворачивается на спину и закрывает глаза.

— Отлично сработано.

Я оглядываю всё вокруг себя: серый пол, блестящую поверхность люка, свои руки, покрытое испариной лицо Елая.

— Мы это сделали, — шепчу едва волочащими губами, а затем облизываю их, ещё раз осматривая люк. — Он мёртв.

Елая закашливается, его голос звучит хрипло.

— Не знаю, как на этот момент, но очень скоро точно будет.

Я не хочу даже обдумывать эти детали. Усталость берёт верх, и я расстилаюсь, вытягивая руку, чтобы положить на неё голову. Движения тотчас причиняют боль и ощущение давления в лёгких. Но перед глазами картина хуже, чем я ощущаю себя. Кожа Елая блестит под тусклым освещением флуоресцентных ламп. Его рваные вдохи короткие и неглубокие, сопровождаемые скрипом. Над солнечным сплетением растёкшееся пятно, пролитой крови.

— Он в тебя выстрелил, — говорю я.

Елай слабо усмехается, его глаза по-прежнему закрыты.

— В тебя тоже, — а затем он поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня жутко серьёзным взглядом. — Это было глупо с твоей стороны. Я уверен, существовало множество других способов заболтать его.

Я не хочу обсуждать мои действия. Видит бог, я очень хорошо могу оценить последствия.

— Где твой магнит? — вместо прочего спрашиваю я, прикидывая в уме, сколько по времени Елай уже держится.

Косой, исподлобья взгляд, на губах образуется жалкая версия его фирменной ухмылки.

— Ты мне его так и не отдала, если не помнишь.

Какой к чёрту…

Это осознание как ещё одна пуля промеж лёгких выбивает весь воздух.

— Ты… — я даже не могу озвучить этого вслух. — Нет, ты бы не поступил настолько глупо, чтобы не взять магнит!

Елай слишком легкомысленно пожимает плечом, но тут же морщится, хотя и пробует не показать мне этого.

— Прости, сестрёнка, но как я уже говорил, даже совершенные люди совершают промахи, — он вновь серьёзен, когда смотрит на меня. — Мне очень жаль, что я не могу спасти тебя.

Я бы его прямо сейчас ударила, если бы могла поднять руку. И никакой его ужаснейший вид не остановил бы меня.

Но Елай продолжает заставлять меня терять дар речи.

— Виктор не хотел тебя убивать и целился так, чтобы имелось время вытащить пулю. Надеюсь, твой блондинчик не будет терять времени.

Я упрямо качаю головой, осознавая, что он намеренно избегает слов про своё спасение.

— Сколько? — резко спрашиваю я.

Елай молчит.

— Сколько тебе осталось!

На этот раз он молчит недолго, но безжизненный голос вселяет в меня мерзкое чувство.

— Немного, принцесса. Пару минут, пока не отключусь, а там…

Счёт пойдёт на секунды.

Я слишком зла и ошарашена, чтобы отвечать. Вместо этого сразу же пытаюсь подняться на локте, но ниже пояса всё уже парализовано, и я лишь обессилено заваливаюсь назад. Ещё одна попытка, и ещё одна, пока неожиданно моей руки не касается его рука. Он сжимает мои пальцы. Я замираю, чувствуя, как всё тело бьёт холодной дрожью.

— Не трать силы, ты должна дождаться Алека.

Чёрта с два, хочу прошипеть я. Хочу что-то предпринять. Хочу завыть, отказываясь принимать беспомощность, но к глазам предательски подступают слёзы. Наушник…

Глупая, глупая, глупая!

Никто ведь даже не знает, где мы. Хотя есть маленькая надежда, что Алек и правда не будет терять времени и направится прямо сюда. Закусываю губу до боли, заставляя отвлечься от гнусных мыслей дальнейшего исхода событий, когда внезапно замечаю, что лицо Елая всё более разглаживается. Его затягивает забвение, но этого будет означать только одно.

— Ты отправил меня сторожить дверь, — я хотела начать с чего-то более лёгкого, чтобы разговорить его, но кроме гнева не могу ни на чём сосредоточиться. Я так зла на него, что он отослал меня и подставил одного себя под удар… — Ты знал, что Виктор здесь, и всё равно заставил уйти. Это был невероятно подлый поступок!

Глаза Елая закрыты, однако на губах промелькивает слабая-слабая ухмылка, когда он глухо усмехается.

— Это был эгоистичный поступок, — поправляет он, лениво растягивая слова, словно находится под кайфом. — Прости, но я мечтал врезать ему, а ты бы наверняка забрала все лавры себе.

Мне хочется закатить глаза, но слишком лень это делать, поднимая тяжёлые веки.

— Врезал?

Снова усмешка, даже голос Елая оживляется, когда он воодушевлённо заявляет:

— Ооо, да! И не один раз! Правда, единственный способ был — это напороться на пулю.

Так вот как он получил ранение. Не выдержав, я прикрываю глаза, грубо ругаясь про себя. С другой стороны, я понимаю его: мне самой доставило странное удовольствие наблюдать, его рассеченную губу, скулу и бровь. Елай однозначно хорошо постарался, не смотря на то, чего ему это стоило.

— Как ты понял, что он здесь? — продолжаю разбалтывать его.

— Я слышал, о чём переговаривались остальные. Никто его не видел: ни его, ни его личной охраны, а когда он с нами заговорил, понял, что он нас ждал и приготовил небольшую месть за то, что мы смогли к нему подобраться. Был бы он в другом месте, вряд ли бы стал тратить на это представление время, а думал, как ему пробраться к выходу. А так… — Елай умолкает, сдавленно выдыхая и хрипло вдыхая. Сглатывает и вновь чутка поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. — Мы действительно застали его врасплох, а единственный вариант выбраться незамеченным был — вывести нас из игры. И он бы это сделал, если бы его не сгубила любовь к эффектным зрелищам. Сначала раздавить нас морально, потом — физически. Если бы мы задержались там подольше, уверен, нам бы точно всадили по несколько пуль, чтобы спокойненько выйти отсюда, забрав нас с собой.

Боги…

Как чей-то мозг может быть таким сообразительным? Он ещё и успел придумать сообщение Алеку, а тот в свою очередь понять его.

Мне никогда не достичь подобного мышления.

— Значит скажем спасибо его гордыни, — говорю, пытаясь звучать оптимистично. — Именно она его и убила.

И снова глаза Елая приоткрываются, но на сей раз даже в них не наблюдается никаких эмоций. Пустой, усталый взгляд, который он бросает через моё плечо.

— Уже точно мёртв, — отзывается Елай, взирая на экран за моей спиной.

Сама я очень рада, что этот вид находится не перед моими глазами.

— Бум, — внезапно бормочет он еле слышно.

Его веки полностью закрыты, ресницы лежат на коже, совсем не колышась, а его дыхание становится слишком тихим и равномерным. Это сильно беспокоит меня, но пока запрещаю себе начинать паниковать.

— Что? — собрав мысли в кучу, переспрашиваю я, продолжая внимательно следить за его лицом — бледным и влажным от пота.

Молчание.

— Елай?

Молчание.

— Елай, — надавливаю я, неожиданно громко для себя, и пробую переместить руку, чтобы растормошить его. С трудом, но я ещё двигаюсь.

— Елай не засыпай, — командую я, удивляясь резкости своего голоса, и толкаю его несколько раз в плечо. В ответ он неохотно мычит, словно я отрываю его от сладкого сна.

Вот только это не сон вовсе.

— Елай, что бум? — вновь переспрашиваю его, заставляя его мыслительные процессы откликнуться.

И это работает, хотя его усмешка звучит слишком вяло.

— Бум, — повторяет он, словно пробует это слово на вкус, чтобы вспомнить, о чём идёт речь. — Пароль, чтобы активировать уничтожение. Я подумал, что это будет забавно.

— Вообще-то, не очень, — мрачно отзываюсь я, специально пытаясь спровоцировать его, но ничего в ответ не происходит.

Елай молчит, и уже несколько толчков в плечо не дают никакого результата. Он преднамеренно передал мне пароль, и я понимаю, что это всё.

Елай окончательно проваливается в бессознание.