Когда настанет время возмездия (СИ)

Глава 29

Алек в доме.

Это сложно объяснить, но открываю глаза я именно с данной мыслью, ещё до того, как слышу его приглушённый смех, доносящийся снизу. На часах девять утра, а раннее едва взошедшее солнце уже светит так ярко, что инстинктивно хочется щуриться. Я не спешу вставать с постели, перекатываюсь на левый бок и просто смотрю на полупрозрачную тюль, переливающуюся то розовым, то фиолетовым, то зеленоватым цветами. Мне так спокойно, на душе невероятная лёгкость, которую больше не тяготят тысячи обид и переживаний, дышать наконец получается полной грудью, словно освободилась от громоздких оков.

Я хочу продлить этот момент.

Хочу запомнить, как это — когда всё действительно хорошо.

Вниз я спускаюсь аж спустя только добрый час, после нормального душа, более менее сносной укладки и в самых удобных домашних вещах.

В воздухе витает аппетитный аромат свежей выпечки, а с кухни всё также доносятся голоса. Мама что-то слишком эмоционально рассказывает Алеку, жестикулируя руками и то и дело широко улыбаясь. Он не отводит от неё заинтересованного взгляда, хотя и знает о моём приближении. Это так легко читается в напряжённых микроскопических чертах лица: суженный взгляд и пара складочек в краешке глаза, чуть натянутый вверх уголок губ — да, я все его черты знаю наизусть, возможно, пора понять, что мне даже и не нужно знать, о чём он думает. Надо просто почаще быть внимательной к мелочам.

— Милая… — мама вскакивает со стула, явно застигнутая врасплох моим плавлением.

Это не Алек, который тут же переводит на меня чуть косой взгляд, с хитрецой улыбаясь, определённо довольный маминой реакцией. Для неё это действительно неожиданно, но зато сколько сразу эмоций отражается на её лице.

Хотя она и не хочет выдавать, что намного больше рада, чем обычному моему появлению.

— Смотри, кого я нашла, оббивающим нашу подъездную дорожку, — говорит она с таким видом, словно нашла провинившегося школьника, не решающегося зайти в кабинет директора, указывая глазами на Алека, отчего тот бесшумно усмехается и едва заметно мотает головой.

Очевидно, он представляет себе эту картину.

И я не могу не сделать того же самого, отчего сразу на моих губах появляется в точь точь такая же жизнерадостная улыбка, как у мамы. Алек да не решается — всё бы отдала, чтобы это увидеть.

— Знала бы раньше, что он там бездельничает целую ночь, вынесла бы лопату, чтобы было не так скучно, — продолжает мама. — Там как раз накопилось прилично работы, а с физическими данными Алека, уверена, нам бы утром сказали «спасибо» все жители посёлка, что он избавил их всех от снега.

Алек смеётся в голос, явно по-достоинству оценивая мамину подколку. Это редкость, чтобы его кто-то мог так обойти в остроумии.

— Скорее всего, соседний тоже бы не поскупился на благодарности, — подхватывает Алек, не упуская возможность прибавить себе величия, довольный оценкой его способностей.

Но я не могу упустить шанса подставить Алеку «подножку», пока он не возвысил себя так высоко, что обратно будет нереально сложно его спустить.

— Именно поэтому, очень хорошо, что ты не застала его раньше, — говорю с улыбкой, начиная подходить к маме. — Поверь, наутро бы он заставил всех поставить памятник в его честь размером со статую свободы.

Алек поддерживает и мой остроумный ответ, вскидывая в мою сторону указательный палец. Шутка засчитывается.

— Отличная идея, принцесса, — отзывается он, — я очень давно раздумывал, каким именно образом заполучить свой собственный монумент в городе. Я бы смотрелся просто восхитительно, обвешанный со всех сторон птичьим пометом.

На сей раз шутку оценивает мама. Она делает вид, что очень серьёзна.

— Прости, что сорвала твой грандиозный план и не дала возвыситься твоему эго до уровня небес.

Ещё есть вопросы, в кого я такая?

Определённо, мне достались от неё самые лучшие качества. Иначе как объяснить, что в глазах Алека сразу читается такое же, как и всегда со мной, желание отыграться во чтобы то ни стало.

— А я всё гадал, откуда в Лене столько обаяния и умения вскружить голову самыми милыми речами.

Мама лучезарно ему улыбается:

— Ты мне определённо нравишься, красавчик, — похлопывает она его по плечу с видом “большого босса” и отходит к кухонным ящикам, чтобы достать тарелку.

От небывало лёгкой и весёлой обстановки у меня кружится голова. Наиглупейше счастливая улыбка припечаталась к губам и не соберется уходить, даже если скулы в итоге сведёт спазмом. — Слышала? Я нравлюсь твоей маме, — выставив указательный палец, с важным видом подмечает Алек, когда сажусь напротив него за стол.

— До тех пор, пока она не узнает, насколько опасно подбрасывать косточки твоему раздувшемуся самолюбию, — улыбаюсь ему, подимигивая, и подхватываю с тарелки, стоящей в центре стола, отломившийся маленький кусочек от пирога.

Очевидно, мама встала сегодня очень рано, но по её внешнему виду, совершенно отличающемуся от того уставшего и измученного, что был вчера, она действительно смогла выспаться. Вопрос “впервые за какое время” немного омрачает настроение, но стараюсь не заострять на этом внимание, делая акцент на том, что главное это — “здесь и сейчас”.

Передо мной оказывается кружка любимого нежнейшего кофе, который умеет готовить только мама: точные пропорции молотого кофе и сахара, создающие эту волшебную мягкую пенку и ванильный вкус… Мне буквально хочется издать томный и тягучий стон удовольствия, когда делаю первый глоток, прикрывая глаза. Сдерживаюсь лишь потому что сейчас это кажется немного неуместным, в компании Алека. Знаю его реакцию, он вряд ли оставит незамеченным это, а мама сродни настоящему следователю никогда не пропустит его в ту же секунду изменившийся тёмный взгляд.

Поджав губы, тянусь ещё за одним кусочком пирога и, откусив его, перевожу внимание на маму, усаживающуюся в центре стола.

— Папа ещё спит? — не хочу показать удивления, тем более волнения со своей стороны, но подобное случается очень редко.

Он всегда встаёт самым первым в нашей семьем, вне зависимости от того, сколько ему удалось поспать. Вечные перелёты из филиала в филиал выработали в нём способность открывать глаза с первым звоном будильника, чтобы никогда не опаздывать на ночные и ранние рейсы.

Мама потягивает маленькими глотками горячее кофе, держа кружку обеими руками прямо перед лицом. Её взгляд направлен куда-то в сторону окна, когда она вздыхает, перед тем как сообщить нам, что их планы никак не соответствуют нашим.

— Нет, милая, мы по-прежнему считаем, что нам стоит всем уехать из этого города.

Я едва ли не давлюсь пирогом, когда перевожу на неё обескураженный новостью взгляд.

Моё “что” звучит как-то уж слишком громко и возмущённо, но мама этого словно не замечает, придерживаясь всё того же стального безмятежного вида. Наигранного до мозга костей.

— Не переживай, на Алека папа билет тоже бронирует, — ни грамма не смущаясь, что он сидит сейчас рядом, заявляет она, а во мне вновь вспыхивает пожар негодование, который был потушен вчера.

Да горит так, что мне основательно не хватает воздуха. Я не просто злюсь, я — в ярости. Делаю большие шумные вдохи, перед тем как довольно спокойно выдать:

— А у нас вы не хотели поинтересоваться, поддерживаем мы это решение или нет? — тоже чертовски наигранно, зато мой сердитый взгляд она, уверена, очень хорошо ощущает.

По тому-то и не спешит встречаться с ним, её аргументы по-прежнему звучат весьма буднично и так спокойно, словно мы говорим сейчас о самых незначительных вещах в мире.

— Виктор не остановится, пока не заполучит то, что хочет, — говорит она. — Поверь, кто-кто, а я уж точно очень хорошо знаю этого человека и со стопроцентной гарантией могу заверить тебя, что он уже на шаг впереди вас, что бы вы ни планировали. Пропасть с его радара — самое мудрое решение. Тем более, когда вы сейчас с Алеком не разлей вода. Нельзя давать ему такую возможность.

Я игнорирую девяносто девять процентов её слов.

— Ты понятия не имеешь, какие у нас планы. Тем более, Датский точно никогда о них не догадается.

При упоминании фамилии, что я специально произношу, мама едва заметно вздрагивает в плечах, но делает вид, что на неё это никак не подействовало. Она медленно переводит на меня взгляд — очень острый и строгий. Стальной, я бы сказала. Никогда не видела в её глазах столько непреклонной решительности, впервые ощущая себя как глупая маленькая девочка.

— Какой? Захват базы? Убийство Виктора? — из её уст слова звучат как преднамеренная издёвка, предназначенная указать ещё раз на моё место ничего не соображающей во взрослых вещах девочки.

Хотя и мой тут же метнувшийся в сторону Алека взгляд красноречиво это доказывает. Любой бы профи смог распознать в этом страх раскрытия, но мне намного важнее сейчас, какая реакция отображается на лице Алека. Он тоже изумлён её словами? Не похоже, скорее, он к ним относительно равнодушен, словно ничего такого ошеломительного и не услышал, хотя и озабоченность просвечивает в напряжённых, выделяющихся скулах. А ещё мне хочется от него хоть какой-то поддержки, чтобы вселить в меня чуть больше решительности отстаивать свою точку зрения, но он её сейчас дать не может. И я понимаю, почему: Алек ни за что не влезет между мной и мамой. Я сама должна поверить в то, что мы безапелляционно правы, что я ни на долю не колеблюсь в победе и что сама действительно хочу участвовать во всей нашей затеи, даже если появляются вот такие аргументы, пытающиеся вселить сомнение.

Тем временем, мама не отступает, идя ещё больше в нападение, завидев за мной нерешительность.

— Ещё раз повторюсь, я очень хорошо знаю Виктора и знаю лидеров ваших старейшин, чтобы понять, что за чем последует. История раз за разом повторяется, эта война длится не какие там жалкие годы, а тысячи лет, — говорит она всё тем же холодным, вызывающим во мне противоречия голосом. Словно и не мама вовсе, а женщина, очень похожая на Софию, что не может не отозвать во мне ещё и раздражения. — Вы не первые, кто думает, что так можно решить проблему. Но правда в том, что эта проблема — не решаема, пока существует хоть одна сторона. Всё, что мы сейчас можем сделать, это пропасть. Так же изощрённо, как мы сделали с твоим отцом в прошлый раз.

Это звучит так самоуверенно, так заносчиво и одновременно так устрашающе, что я никак не могу поверить своим ушам. Не могу поверить, что это говорит моя мама, хотя и множество раз за последнее время убедилась, что на самом деле ничего о ней не знала. Кем она была у Виктора? Ещё одним наследником? Той, кого посвящали в важные дела? Она так много знала всё это время и явно столько же много повидала, что никак не вяжется с образом той утончённой домохозяйки, какой видела всегда её я.

Это… причиняет боль?

Однозначно.

Но мне приходится держаться, чтобы не показать ей, что мной управляют совсем другие сомнения, точно не относящиеся к нашему плану. Пусть она частично и права — нового мы ничего не придумали. Просто “предатель”, который “проведёт” на сей раз на нашей стороне, а не Виктора, который только и делал, что побеждал грязными методами шантажа и манипуляциями.

Однако от колкости уже удержаться не могу.

— Точно так же “изощрённо”, как вы? Это как? Так, что Виктор долгое время знал, где мы, просто подбирал удобный момент? — с интонацией той же издевки, что не так давно была брошена в наш адрес, отзываюсь я, и вижу, как мама тут же напрягается.

Её взглядом можно дробить лёд.

— Лена! — строго и грозно.

Но я в ответ лишь упёрто качаю головой. Не получится на это раз у неё надавить родительской привилегией.

— Нет, — чеканю твёрдо. — Мы бежать точно не собираемся! И это не обсуждается.

Я тут же встаю из-за стола, не дожидаясь, пока маму отпустит ошеломление, и направляюсь наверх. Она пробует меня окликнуть, но я не оборачиваюсь, даже чтобы проверить, идёт ли Алек за мной. Я не жду, что он понесётся за мной, как за обиженной девочкой, понимая, что он с уважением относится к гостеприимству моей матери. Однако не проходит и пары секунд, как слышу слегка извиняющееся:

— Мария, — а после преследующие меня шаги.

До комнаты добираемся молча, но стоит мне пересечь порог и дождаться, когда захлопнется дверь, я тут же оборачиваюсь.

— Ты можешь…

И не договариваю. Неожиданно мои губы встречает пылкий, требовательный поцелуй, от которого голова мигом пустеет. Земля уходит из-под ног, а я моментально теряю связь с реальностью. Меня втягивает в водоворот крышесносных ощущений, от которых хочется буквально расплыться. Твёрдые руки зажимают моё лицо меж ладоней, пальцы взъерошивают волосы, Алек целует меня с каким-то отчаянием и безудержным голодом. Не давая даже как следует глотнуть воздуха, которого катастрофически не хватает. Становится жарко, не только в воздухе, но и во всём теле. Лёгкие горят, требуя кислорода, но у меня даже и мысли нет от него оторваться. Напротив, прижимаюсь вплотную, обнимая его и желая прочувствовать каждым миллиметром себя его сильное тело. И как всегда моё тело реагирует на его близость взрывом фантастических ощущений.

До дрожи.

До слабости в коленях.

До невообразимого головокружения.

А ещё — до непомерного, болезненного голода.

Который только усиливается, когда Алек ослабляет пылкость, прикусывет мою нижнюю губу, вызывая во мне томный, приглушённый стон. Карие омуты его глаз оказываются прямо напротив моего взгляда, когда я открываю свои глаза, пытаясь чуть прийти в себя.

Всё, что я могу выдавить только шаткое:

— Вау…

Алек улыбается, едва приподнимая уголок губ.

— Сработало? — спрашивает он, чего я совсем не понимаю.

Хмуриться — последнее, что я планировала делать, после такого взрывного поцелуя. Однако именно это и делаю.

— Что?

— Ты больше не злишься, — говорит Алек и снова улыбается.

Только на сей раз победоносно.

Не злюсь? О, любимый, да ты удивишься, в каком я гневе!

— Серьёзно? — возмущаюсь, не веря в услышанное. Чуть толкаю Алека в грудь и тут же отступаю назад. — Ты поцеловал меня только потому что хотел, чтобы я успокоилась?

Но отойти у меня не получается, Алек, точно повторяя моё движение, тут же оказывается рядом, обхватывая мою талию рукой. Его улыбка на губах по-прежнему очень мягкая и манящая. Даже немного добрая, словно он как никогда уверен, что совершил очень благородный поступок. Я упрямлюсь, отворачиваясь от него, но Алек тянет моё лицо обратно, положив большой палец на подбородок.

— Ну же, принцесса, сбавь обороты и перестань быть такой колючей, — призывает он, заглядывая мне в глаза, которыми тут же стреляю в него, стоит нашим взглядам встретиться. — Они твои родители, и это самое нормальное, что они могут делать — заботиться о тебе.

Мне хочется фыркнуть в ответ, но слова Алека не далеки от истины. И хоть я действительно злюсь, разумом понимаю, что такая реакция с их стороны весьма ожидаема. Было бы странно, если бы они отпустили меня, подсказав, с какого хода лучше вторгаться на базу Виктора.

— Я же говорил, что это очень хороший метод, — словно читая мои мысли, заявляет Алек и вскидывает бровями, желая устного подтверждения от меня.

Но я не собираюсь признаваться.

— У нас хороший план, — вместо этого начинаю настаивать я, — и я уверена, что такого от нас точно никто не ждёт.

— А разве я сказал, что наш план плохой?

— А разве помогать маме меня успокоить не говорит о том, что ты на её стороне? — тут же парирую я.

Алек возмущённо кривится, уже собираясь что-то возразить, когда на его лице меняется выражение и оно делается скептическим. Ему, разве что, только не хватает закатить глаза.

— Хотя о чём это я? Переворачивать мои слова — твоё самое любимое занятие.

Звучит так, словно я только это и делаю. Мне очень хочется напомнить, что в последнее время, этим «занятием» страдает он, а не я. Но мы же вроде как пошли на мировую? А значит мне не следует напоминать про главного раздражителя.

К тому же, это сейчас не самое главное. Я хочу понять, на чьей стороне Алек.

— Если ты не согласен с ней, тогда зачем просишь меня уступить?

Он вновь выглядит слегка недовольным, вздёргивая бровь в немом вопросе.

— А разве я просил уступить?

Вот теперь я точно ничего не понимаю.

— Нет, но… — слова я нахожу не сразу, которыми смогу объяснить, с чего именно решила последнее. — Ты просил сбавить обороты, разве это не значит, что ты призываешь согласиться с ней и уехать?

— Абсолютно нет, — отвечает он тут же. — Я просто попросил тебя не злиться на проявление заботы твоими родителями, вот и всё.

Поджав губы, несколько секунд я раздумываю.

— То есть, мы по-прежнему придерживаемся плана?

Алек кивает, и тут я окончательно принимаю поражение в попытке понять, как это всё можно объединить. От стараний всё урезонить голова становится тяжелой. Всё выглядит так, словно я не могу сложить простые «дважды два», когда ответ прямо передо мной.

— Тогда… — пробую подвести итог, но в итоге со вздохом сдаюсь. — Я ничего не понимаю.

Вновь глубоко вздыхаю, немного нервозно, так как уже не могу оставаться спокойной, и качаю головой, взглядом отыскивая место, куда можно было бы присесть. Алек замечает мою суматошность и желание куда-нибудь деть себя, чтобы взять небольшую паузу.

Возможно, он сжалился надо мной, потому что вид у него по-прежнему такой, словно я не осознаю самых простых вещей.

— Просто будет лучше, если ты прекратишь всё воспринимать в штыки и успокоишься, — говорит он, склонив чуть голову, чтобы смотреть мне прямо в глаза, будто хочет, чтобы я не только его слушала, но и слышала. — Не стоит злиться за то, что они хотят тебя оградить от всего этого. Ты никогда не простишь себе, если ваш последний разговор останется ссорой.

Я так ошеломлена его словами, что не могу промолчать.

— Подожди, ты думаешь…

Но Алек не даёт даже озвучить вопрос, сразу качая головой.

— Неважно, что я думаю, — отзывается он. — Но мы собираемся не библиотеку ограбить, а исход нашего плана может закончиться чем угодно. Есть сотни вариантов, и даже такой, что нам действительно, возможно, придётся пропасть. Надолго, — выделяет Алек. — А твои родители будут думать не весть что, и поверь, они всегда будут казнить себя, что не старались убедить тебя лучше. Думать, что смогли бы надавать на тебя сильнее, тем более, твоя вспыльчивая реакция, говорит лишь о том, что ты сама растеряна. А значит, не уверена и готова поддаться.

— Но это не так, — уже намного тише возражаю я почти шёпотом.

Возможно, уже для самой себя. Потому что хоть я и не готова признать, что всё может пойти под откос, временами действительно так и думаю. Вероятно, на самом то деле я спорила и не с мамой, убеждая, что ничего не случится, а с самой собой, не желая принимать правду.

Стиснув губы в тонкую линию, я всё-таки отхожу от Алека, и на этот раз он не пробует меня удержать на месте. Сажусь на край кровати и смотрю в пол, задумчиво потирая между собой ладони. В мыслях повторяются слова Алека, и я не сразу понимаю, что он говорил так, будто для него это всё очень знакомо.

Родители…

Вслух я не произношу ни слова, но не взглянуть на него в этот момент не могу. Алек, конечно, не выглядит опечаленным, он просто стоит и ждёт, когда переварю сказанное. Он давно привык к мысли, что его родители мертвы. Однако именно из-за этого он настаивает, чтобы я была со своими более мягкой и сдержанной. Когда он замечает, что я наконец всё осмыслила, садится рядом и перехватывает одну из моих рук, чтобы положить её между своих ладоней.

Я глубоко вздыхаю, словно следующие слова слишком тяжёлые.

— Я не хочу их расстраивать, но я не могу слушать, как мама спокойно говорит про Виктора, будто он её хороший знакомый… — запнувшись на секунду, я поправляю себя: — родственник.

Алек же просто коротко отвечает:

— Она выбрала тебя, принцесса, не забывай об этом.

Верно. Но это не отменяет того, что она успела сделать, пока не решилась на предательство.

Какое-то время мы не продолжаем говорить, а когда понимаем, что просто теряем время, начинаем обсуждать вечер. Первый наш выход запланирован уже на сегодня. Нет смысла тянуть с осуществлением задуманного. Спешность сейчас нам на руку, когда Виктор не ожидает, что мы так быстро отойдём от случившегося и сами захотим вернуться туда, откуда с таким трудом выбрались.

Его внук не покидал наш город. Пока. Очевидно, Виктор до всего случившегося долго находился здесь, а значит его будущий приемник был здесь с ним. Алек мне уже рассказал, что именно так мама поняла, что нас нашли, она увидела своего родственника, после чего отыскала несколько прежних знакомых, чтобы убедится, что Виктор о нас всё узнал. С этой информацией она пошла к Алеку. Оказывается, Виктор прижил у себя под боком слишком много недовольных сотрудников, которые хоть и не могут открыто идти против него, весьма рады помочь тем, кто на это решается. Чтобы освободиться от него. Чтобы освободиться от тех оков давления, которое он практически на всех и оказывает.

Метод всё тот же — близкие люди.

Внук Виктора в их число не входит, он делает это всё из-за собственной веры в миссию Ордена, а значит жалеть его нет смысла. Хотя пока что он не так серьёзен, как хотелось бы его дедушке, что нам только на руку. Его жизнь — клубы и развлечения, пока Виктор не вспомнит о загулявшем родственнике и не поручит ему какую-нибудь работу.

Искренне надеюсь, что это будет не сегодня, иначе мы провалимся, не успев ничего начать.

Елай действительно много знал, он буквально может выдать его расписание, с точностью назвав место, где он будет в данную минуту. Днём Марко это проверил, тем самым окончательно разрушив подозрение, что Елай нас может водить за нос.

Весь вечер провожу у зеркал, подбирая себе более подходящее платье и делая причёску с макияжем. Мне самой не верится, что я собираюсь в клуб. С последнего раза кажется прошла вечность или и вовсе целая жизнь, которая принадлежала не мне. Не той девушке, что могла позволить себе спокойно отдыхать и хорошо проводить время с друзьями.

Сама мысль, что этот поход в клуб может быть последним, помогает мне подготовиться на все сто. Поэтому. когда, спустя какое-то время, Алек наконец видит меня, он даже присвистывает, заявляя, что вид, который его встречает, не может никому достаться, кроме него. В ответ я искренне смеюсь, ненадолго забывая, что предстоит что-то серьёзное. То, как Алек смотрит на меня…

Боги, я уже и не думала, что могу его чем-то удивить. Это будоражит совсем забытые эмоции на незначительные мелочи, которые раньше были очень важны. До того, как наша жизнь превратилась в сплошные мысли о мести и убийстве.

— И всё же тебя стоит показать окулисту, — до ужаса правдоподобно хмурится Алек, словно и впрямь озадачен. — Боюсь тебя огорчать, но ты даже не заметила, что твоя рубашка потеряла как минимум девяносто процентов непрозрачности, — говорит он, осматривая меня. А потом решает сумничать: — Очевидно, ты слишком часто её стирала.

Я не могу удержаться, чтобы не закатить глаза. Как остроумно, главное, чтобы была подсказка, на каком моменте смеятся. Отмахиваюсь от комментария Алека и сажусь на кровать, чтобы натянуть коротенькие сапожки, едва доходящие до лодыжки. Я помню, что мы собрались в клуб не для развлечений, поэтому выбрала самую удобную обувь и самые эластичные стрейчевые синие джинсы. Рубашка — маленькое исключение. Хоть она и удобная и просторная, и я её даже заправляю и закатываю рукава до локтей, чтобы иметь полную свободу действий, она выглядит подходящей для клуба. Плюс я густо подвела глаза чёрным карандашом и накрасила веки, сделав дымчатый макияж, не устояв перед возможностью хоть немного выделиться.

Оказывается, я ещё помню, как это делается.

— Боюсь, это у тебя проблемы со зрением, Алек, — кидаю с напускной безмятежностью, застёгивая замочек на ботинке, а затем перехожу ко второму. — Рубашка всего лишь просвечивает на десять процентов.

Заканчиваю и встаю с постели, чтобы взглянуть на Алека, продолжающего создавать вид хмурого скептика, стоя в проёме дверей со скрещенными руками и ногами. Уголок его рта поддёргивается в норовящей улыбке, которую он сдерживает, поджимая губы.

— Я вижу все три родинки на твоём животе, а ещё, — Алек выгибает брови, — я вижу узор твоего…

Я успеваю добраться до него прежде, чем он озвучит «лифчика», находясь всего в нескольких метрах от родительской спальни, и прикрываю наспех его рот указательным пальцем, очень красноречивым взгляда предлагая заткнуться, отчего его брови лишь ползут выше, хотя и его поза даже не меняется.

— С ума сошёл, — шиплю я, указывая кивком на соседнюю дверь.

Оба родителя сейчас в доме, и я не прислушивалась, кто из них, где находился в последнее время, предпочитая взять короткую паузу и забыться.

Алек делает комичное выражение лица.

— О, — тянет он, иронизируя, — поверь, лучше они это услышат, чем увидят.

Пихаю его локтём в бок, и теперь он всё-таки не сдерживается и тихо смеётся.

— Не будь таким ревнивцем, — ворчу наиграно, когда отпускаю руку и отхожу обратно вглубь комнаты.

Алек проходит вслед за мной, прикрывая дверь.

— Не могу, ты ведь ещё не забыла, что у меня проблемы с самоконтролем, когда дело касается тебя?

Он подходит сзади и обнимает меня за талию, кладя подбородок мне на плечо и прижимается щекой, чтобы его губы точно оказались прямо над моим ухом. Я вздрагиваю, когда слышу его низкий шёпот, обдающий теплом кожу.

— На самом деле, ты выглядишь невероятно горячо и дерзко, принцесса.

От вибрации его голоса у меня расползаются мурашки вдоль позвоночника. Я и вправду забыла, как это волнующе, когда Алека можно удивить. Его руки на моём животе сжимаются ещё сильнее, чтобы притянуть меня почти вплотную к его телу, и почти сразу же ощущаю как всё внутри меня натягивается от вспыхивающего желания. Прикрыв глаза, я кладу голову на его плечо, позволяя своему телу расслабиться в его руках. Этого нельзя делать, потому что риск того, что мы сделаем что-то глупое увеличивается с каждым мгновением, пока мы стоим так близко к друг другу.

С трудом отыскиваю свой голос, чувствуя, что во рту всё пересохло.

— Это ещё, скажи спасибо, что я лифчик надела, — хриплю я, злясь на себя, что голос звучит до ужаса низко и возбуждённо.

Зато бьёт по Алеку точно в цель. Из его груди вырывается вымученный стон, который он спешит скрыть, утыкаясь в ложбинку между плечом и шеей и сжимая меня в своих руках так сильно, что мои кости не ломаются лишь благодаря тому, что их не так уж и просто сломать. Алек прикусывает нежную кожу на моей шеи и явно доволен, когда из меня вырывается приглушённое оханье и моё тело тут же выгибается дугой, что его маленькая месть удалась.

— Понял, — бормочет он прямо мне в волосы, — урок усвоят, я больше не намекаю на твою проблемы со зрениям, радуясь, что хоть с памятью всё хорошо.

Я не успеваю пихнуть Алека в живот, как он резко отстраняется, выпуская меня из объятий. А когда поворачиваюсь, он мне с вызовом улыбается, сверкая опасно потемневшими глазами.

— Даже не старайся, принцесса, выиграть эту баталию: ученик никогда не превзойдёт учителя.

Склоняю голову в бок и хитро прищуриваюсь.

— Это ты о том, как бросил шуточку и тут же убежал? — спрашиваю, складывая на груди руки. — Смотри, как бы я и правда не начала что-то забывать. Например, что у меня есть парень, из-за которого я и надеваю нижнее бельё в клуб.

Алек оценивающе суживает глаза.

— Уговорила, принцесса: на этот раз «один-один», — говорит он так, словно и впрямь делает одолжение.

И только из жалости.

Фыркаю и закатываю глаза, хотя улыбка так и просится на моё деланно серьёзное лицо.

— Ну, если вести подсчёт так обязательно для тебя… — бросаю, уже разворачиваясь обратно к кровати, — то пусть будет по-твоему.

Буквально несколько секунд за спиной тишина, но я очень остро ощущаю прищуренный на мой затылке взгляд.

— И почему у меня такое ощущение, что это был самый настоящий тачдаун, — бормочет он, подходя и становясь рядом со мной. Его взгляд направлен туда же, куда и мой. — Значит ты собралась? — спрашивает, кивком указывая на сумки, стоящие на кровати.

Засунув руки в задние карманы джинс, я киваю.

— Так будет лучше.

Не знаю для кого, но по крайней мере я не буду ежедневно ощущать себя виноватой перед родителями и Алеком. Это решение пришло неожиданно, когда вспомнила, что у поместья есть гостевые домики. Так мы убьём нескольких зайцев: Алек сможет отдыхать, а я не буду каждый день встречаться с Софией.

Ну, я хотя бы на это надеюсь.

— Когда ты им скажешь?

— Сразу, как приедем с клуба, — отвечаю, поворачиваясь к наблюдающему за мной Алеку, в глазах которого почему-то просвечивает сомнение, словно он не уверен, что так действительно будет лучше.

Он ещё несколько секунда молчит, продолжая смотреть на профиль моего лица, которое отвернула от него, чтобы не поддаться спорящим во мне чувствам. Очень странно, что Алек не поддерживает идею переехать в поместье. Возможно, он просто не хочет быть тем, кто поможет сбежать от родителей. Однако, моё решение не изменится, и он это знает.

— Тогда поехали, — сообщает Алек, и его голос звучит несколько мрачно. — Жду тебя в машине.

Он уже почти выходит, когда я так и остаюсь, неотрывно смотреть на сумку, но тут внезапно обратно заглядывает в комнату.

— И не забудь надеть куртку, на улице минус пятнадцать.

Я собираюсь запустить в него той самой курткой, резко подхватывая её с кровати и разворачиваясь, но застою лишь исчезающую за дверным проёмом сверкающую улыбку.

Что ж, у меня всё ещё остаётся возможность забыть что-то более весомое.