Когда настанет время возмездия (СИ)

Глава 34

— Леся? — недоуменно шепчу я, не сразу понимая, что происходит.

В полумраке я могу разглядеть только очертания хрупкого женского тела, свернувшегося калачиком на соседней подушке. Но этот аккуратненький маленький носик, густая, прямая челка, лежащая на веках, острые плечи… — сложно не узнать подругу, которую видела едва ли не каждый день, даже если вы неожиданно оказываетесь вместе ночью в темной комнате.

Хорошая попытка, Алек.

Я не разговаривала ни с кем два дня. Если честно, я вообще не помнила себя последние два дня. Слёзы, угрозы, попытки выбраться из дома. Алек стал для меня врагом номер один. Потому что именно он предотвращал каждый мой побег, он становился тем, кто не давал мне истерить и вести себя самым отвратительным образом. А ещё он стал тем, кто выслушал от меня миллион угроз и ужасных слов. И он не ушёл. Ни разу. А теперь ещё и нашёл каким-то образом Лесю.

Подтягиваю колени к груди и утыкаюсь в них лбом, грузно вздыхая. Эти дни… Господи, я не знала, что может быть так плохо. Ни у Виктора, ни в худших ссорах с Алеком я не испытывала и малой доли, что пришлось пережить за последние дни.

Но уже вчера вечером всё пошло на спад, в какой-то момент я просто сдалась, легла на кровать, свернулась калачиком и попала в какую-то прострацию, уставившись в одну точку.

Смирилась ли я? У меня даже смешок вырывается от этой мысли. Это вряд ли можно назвать смирением. Просто теперь у Елая появился стопроцентный единомышленник. Я знаю, что Виктор пришёл не по мою душу. Виктор не прощает предателей.

— Эй… — внезапно звучит мягко, и на мои плечи ложатся руки.

Леся утыкается лицом мне в затылок и шумно всхлипывает. И хоть я и думала, что больше не разревусь, сейчас, когда рядом столь близкий человек, сдержаться совсем не могу. Стоит моему телу сотрястись от первых слёз, как подруга сразу же обнимает крепче. Она шепчет мне настолько тёплые и убаюкивающие слова, что моя боль самым мистическим образом притупляется. Она есть, и она вряд ли когда-то исчезнет, просто она перестаёт быть такой острой, пульсирующей.

Мы сидим так, обнявшись и вместе плача, где-то с час. Возможно, дольше. Но когда наконец отрываю голову от колен и встречаюсь с заплаканными глазами подруги, за окном всё ещё стоит ночь.

— Я узнала о пожаре, — говорит она на мой так и не озвученный вопрос.

Пожар… это ещё одна вещь, которая заставляет гореть от удушья мои лёгкие, каждый раз, когда представляю свой дом, полыхающий в огне. Виктор сжёг все следы, а ещё сделал меня мёртвой для всех, оставив в доме тело девушки того же возраста, что и я. Никто не стал даже выяснять, что там произошло, были ли тела мёртвыми до пожара, — и я не знаю, помогли ли ему его связи или просто так было проще для следователей… Но в любом случае, Виктор перекрыл мне кислород, мне не сбежать законным путём. А ещё завтра у меня появится собственный памятник.

— Об этом трубили по всем городским новостям, пожар едва не перебросился на соседние дома, — продолжает говорить Леся, но её голос утопает во вдохе, когда она пытается преодолеть всхлип, поддавшаяся вновь нахлынувшим эмоциям. Её взгляд встречается с моим, такой глубокий и понимающий, а по щеке скатывается слеза. Она смотрит заискивающе, словно ждёт и от меня слёз, но у меня внутри какая-то пустыня, палящая и колючая — кажется, я выплакала всё. Леся утирает лицо и шмыгает носом. — Я не хотела верить, — продолжает она, — а когда я начала искать и задавать вопросы, я случайно увидела, что за мной следят. Я поняла, что здесь что-то не так, тем более, я требовала доказательства, что это не вы… — тут её голос вновь ненадолго попадает, она поджимает губы и снова поднимает глаза к моим. — Я уехала оттуда, но уже через час меня нашёл Алек и попросил поехать с ним. Он мне всё и рассказал.

Леся берёт меня за руку, а у меня неожиданно появляется желание отвести глаза.

— Всё? — уточняю, продолжая глядеть вниз.

— Сумасшедший старик, желающий с помощью тебя заполучить бессмертие? — начинает она перечислять в свойственной только ей манере. Выходит чуточку насмешливо, словно это и впрямь самые нелепые на свете вещи, а мне становится немного легче, когда осознаю, что она не бежит от правды, а как обычно высмеивает её. — И который не получит его, потому что ты сбежала? А ещё говорят, что твои глаза сверкают голубым цветом, прямо как у того тёмненького красавчика.

Я резко поворачиваюсь к ней.

— Нет, даже не вздумай, — пробую возмутиться, но Леся лишь отмахивается и откидывается спиной на подушку, потянув меня за собой. Когда её руки смыкаются на моих плечах, подруга издаёт многострадальческий вздох. — Знаю, знаю, мне уже сказали, что есть опасность превратится в мини версию вампира.

Это звучит настолько нелепо, что я не сдерживаю смешок.

— Господи, ты точно разговаривала с Алеком?

Я не вижу Лесю, но могу быть уверена, что её губы сложены в задумчивую трубочку.

— Дай подумай, ростом где-то сто восемьдесят шесть, кареглазый и с такой причёской «аля-я не знаю, что такое расческа», — мы говорим об этом красавчике?

Боже, спасибо тебе за эту ненормальную в моей жизни.

Теперь я просто смеюсь, пихая Лесю плечом.

— Ничего ты не понимаешь, у него просто непослушные волосы, — оправдываюсь за Алека, хотя сама не могу подавить глупые смешки, так и представляя его реакцию, если бы он слышал своё краткое описание из уст этой сумасшедшей.

Приподнятая бровь. Очень высоко приподнятая бровь и взгляд такой — тёмный, опасный, исподлобья, так красноречиво предлагающий очень и очень хорошо подумать.

— Хорошо-хорошо, — якобы уступает Леся, исправляясь — такой с непослушными волосами. Мы о нём говорим?

— Теперь, да.

Подруга молчит целую секунду.

— Нет, я разговаривала с парнем, который не знает про расчёски.

Мы обе хохочем, как ненормальный, изредка друг на друга пришикивая, с напоминанием, что сейчас ночь. А когда замолкаем, я вытираю слёзы и шумно перевожу дыхание, чтобы отпустило живот от спазма. Некоторое время стоит тишина, будто мы отходим от чего-то тяжёлого, но на самом деле мы просто возвращаемся в мрачную, тоскливую реальность, полную скорби и слёз.

— А ещё он рассказал, что сделали для тебя твои родители, — Леся произносит слова тихо и как-то аккуратно, но её голос всё равно, как холодное лезвие по сердцу.

Меня как будто окунают в прорубь, силой вытаскивая из тёплого и уютного места. Я не хочу касаться этой части, разговаривать про то, чем они жертвовали и какую в итоге цену им пришлось за своё решение заплатить. Я пока не готова. Но Леся… Она бы не была моей подругой, если бы не знала про меня такие вещи, о которых я и сама порой не догадываюсь.

— Они были классными, — говорит она, быстро переключая разговор, и я слышу в её голосе улыбку. — Весь класс мечтал заполучить себе такую маму, как у тебя. Особенно после того, как мы ночевали у тебя, а утром в школе рассказывали, что она придумывала на наши мини-девичники. Торт в два часа ночи, прямо из коробки и прямо в постели, эксперименты с покраской одежды, матрасы на лестнице, после просмотра «Дневники принцессы», — продолжает Леся, и уголки моих губ приподнимаются, но это не улыбка. В глазах стоят слёзы, как и у подруги они слышны в голосе, когда она продолжает: — Боги, я ей рассказывала обо всех своих свиданиях и плакалась, когда шло что-то не так, а она всегда доставала из морозилки мороженное и усаживала нас в гостиной смотреть какую-нибудь комедию, чтобы это всё забылось, — слова тонут в очередном всхлипе, а когда Леся переводит дыхание, она неожиданно посмеивается. — Ну и отстойная я подруга у тебя, вместо того, чтобы прибадривать тебя, я лишь сильнее загнала нас в истерику.

Мы обе легко смеёмся сквозь слёзы, хотя внутри образовалась по ощущениям гигантская воронка боли, от которой хочется выть навзрыд. Я пытаюсь улыбаться, поудобнее устраиваясь на подушке.

— Нам просто нужна хорошая комедия, — шепчу обессиленным голосом, боясь, что он в любую секунду сорвётся на плач.

Я держусь. Хотя и перед глазами стоит вся моя жизнь с единственной неотъемлемой вещью в ней — улыбка мамы.

Леся нащупывает на тумбочке телефон и загружает на нём фильм, а через полтора часа мы обе засыпаем. Правда, мой сон совсем короткий. Когда в очередной раз открываю глаза за окнами всё ещё темно, хотя на часах время близиться к утру. Мне не требуется долго размышлять, это решение я приняла ещё пока смотрела фильм, хотя возможно, ещё и вчера, когда поняла, что Виталий остаётся в нашем доме. Софии его показывать, очевидно, не рекомендуется, а основная часть народа здесь. Единственная проблема — это остаться бесшумной. По крайней мере, пока не доберусь до него.

Аккуратно выбираюсь из-под Лесиной руки и тихо крадусь до двери. Когда приоткрываю её, ещё с минуту стою на пороге и прислушиваюсь к звукам — идеальная тишина. И очень опасная, учитывая, что пройти незамеченной ни для кого, точно попробовать пробраться по минному полю. Другой вопрос, а что я теряю? Кроме возможности ничего, которой у меня так и так не будет, если совсем не рискну.

Дверь оставляю открытой, любой лишний звук играет против меня, а ступени, слава богу, здесь не скрипят. В конце концов, мог же кто-то просто захотеть ночью воды? Именно этим я собираюсь прикрыться, если меня поймают раньше, чем поверну к подвальному помещению. Я не исследовала этот дом, да даже ни разу по нему толком не проходила, но меня ведут инстинкты, и они абсолютно не подводят меня, пока…

— Его там нет, — внезапно звучит сбоку, и у меня буквально подпрыгивает сердце к самому сердцу.

Твою…

Глаза широко распахнуты, рука на груди, вероятнее всего, чтобы подстраховаться и не дать «испугавшемуся» из неё сбежать, а я сама застываю в проёме, ведущему в подвал.

Поворачиваться мне не нужно, чтобы узнать, кто решил полунатить вместе со мной, в конце концов его голос я узнаю даже лишившись девяноста девяти процентов слуха.

— Твоих рук дело? — спрашиваю, когда сердцебиение немного приходит в норму, а голос уже не настолько предательски эмоциональный, чтобы звучать сухо и равнодушно.

Хотя внутри меня всё клокочет от злости.

Алек не спешит отвечать, стоя в своей любимой позе у соседнего проема, ведущего в кухню, он пристально изучает моё лицо. Расслабленно на первый взгляд, но его выдают напряжённые плечи. Слишком ровные. И слишком серьёзные глаза, которые сливаются с темнотой, окружающей нас.

— И что бы ты сделала, если бы он был там?

Я зеркалю его позу, складывая руки на груди и чуть наклоняя голову.

— Вопрос на вопрос? — приподняв бровь, парирую я, и Алек хмурится, не понимая улыбки на моих губах. — Ответ на ответ.

Это вызывает у него удивлённую усмешку, но он явно оценивает такой ход.

— Твоя задумка была написана на лице, как только она пришла к тебе в голову. Я ещё вчера сказал Марко, убрать Виталия подальше от тебя.

Мои зубы скрипят, но я это прикрываю фальшивой улыбкой.

— Тогда мой ответ тебе не нужен, раз ты и так всегда обо всём всё знаешь.

Я тут же собираюсь уйти, чувствуя, как гнев раскаляет меня, делая заведённой и не способной удерживать эмоции, но внезапно моё запястье оказывается в руке Алека, когда пытаюсь пройти мимо него.

— Лена, — звучит так мягко и трепетно, что ощущаю, как внутри меня всё разом обрывается.

К горлу подступают слёзы, душа меня, и я прикрываю глаза, чтобы не рассыпаться прямо на месте.

Всё во мне борется с неопределимо сильнейшим чувством оказаться ближе к Алеку. Он совсем рядом, я могу ощущать кожей то расстояния, что разделяет наши тела. Оно такое густое, пульсирующее и напряжённое. Такое манящее…

Но я не могу. Не могу этого сделать сейчас. Так будет неправильно. Словно какое-то предательство самой себя, которая не хочет забывать, что он сделал.

Я открываю глаза с новыми силами, более собранной и более холодной. А когда встречаю взгляд Алека, мне требуется призвать всё своё самообладание, чтобы не утонуть в глубине карих глаз.

— Ты не должен был принимать то решение за меня, — не говорю, а почти выдавливаю из себя, надтреснуто и сипло, не ожидая, что слова дадутся так тяжело.

Это так сложно держать в себе целую эмоциональную бомбу, которая может взорваться от любого неправильного действия. Которая хочет взорваться. Поэтому я даже смотреть Алеку в глаза не могу, в которых тут же отражается то, как на него действуют мои слова.

— Лена, — сокрушённо выдыхает он и тут же пытается что-то сказать, качая головой, когда его резко обрываю.

— Нет, — выходит так громко, что мой голос отражается от стен и звенит в сумрачной тишине. — Мы бросили их там, Алек. Мы отдали их Виктору, чтобы он сжёг их, а после решал, где похоронить вместе со мной.

Я даже не замечаю, что пальцы на моём запястье разжимаются и его рука отдаляется от меня. Алек не отводит от меня взгляд ни на секунду, и хотя в нём нет глубокого сожаления, я знаю, что он готов выслушать каждое моё обвинение. А у меня точно плотину прорывает. Бомба взрывается. И если за те два дня я и кричала на Алека, в моём крике не было ни единого разумного слова, сейчас же я говорю чистую правду, продуманную и взвешенную.

— Не меня надо было вытаскивать оттуда, — продолжаю я. — Да, я понимаю, что до меня было не достучаться в тот момент, что я ничего не понимала, но если бы ты забрал кого-то из них, я бы пошла за тобой. Если бы мы были одни… — Со слезами едва шепчу я, с трудом собирая себя, чтобы перевести дыхание. — Но там был Елай, и он помог бы… Помог! Но нет, ты не думал о нём, а знаешь почему? Потому что ты только и делал, что пытался доказать всем, что он не тот, за кого себя выдаёт. Ты не рассматривал его, потому что он тебе просто не нравится!

Когда я понимаю, что перешла уже на крик, беру короткую паузу, чтобы в очередной раз вдохнуть воздуха и унять дрожь, подчинившую себе всё моё тело. Мне надо собраться, чтобы в голосе не звучало обвинения, хотя именно его я и собираюсь сказать дальше. А ещё для этого мне требуется смотреть Алеку в глаза, потому что хочу видеть его реакцию, но это очень и очень сложно, потому что стоит мне в них взглянуть, как тут же вся храбрость из меня улетучивается, и я говорю вяло, даже немного вымученно.

— Ну что, доказал, что Елай плохой парень? — спрашиваю я, и черты лица Алека мгновенно же напрягаются — единственная реакция с его стороны. Но этого достаточно, чтобы понять, что попадаю прямо в цель. — Ты бы никогда не принял от него помощь, ведь весь тот вечер был построен так, чтобы доказать, что Елай предатель. При том очень странно, что Елай вообще ещё здесь, видимо он тебе Луну с неба достал, чтобы доказать обратное. Просто… оно того стоило, Алек? Оно стоило тех препираний на парковке, с кем я поеду? Оно стоило того, чтобы отпускать меня с ним, раз ты так за меня переживаешь? То есть, как оно касается твоей правоты, ты можешь мной рискнуть, а как это… — я не могу этого сказать и просто замолкаю тяжело сглатывая, опускаю голову и несколько секунд снова дышу, решая для себя: а стоит ли оно того, чтобы сейчас это всё будоражить.

Стоит ли вообще всё поднимать и ворошить, если прошлого не изменить. Стоит ли ещё кому-то делать больно и прокладывать между нами стену, когда Алек по сути остался единственным, кто у меня есть. А когда поднимаю глаза, чтобы посмотреть на него и вижу его взгляд…

Этого становится достаточно, чтобы решение пришло само по себе.

Алек мне не враг, он — обычный человек, пусть и с некоторыми физическими привилегиями, но всё-таки он не сверхмашина, которой частенько пытается стать, чтобы быть идеальным во всём. И он совершает ошибки, на которые имеет полное право, хотя сам так отнюдь не считает.

И именно это я и застаю в его глазах: он уже расплачивается за каждое принятое решение. И при всём при этом имеет достоинство не оправдываться, а молча принимать каждый мой удар, думая, что всё это заслужил.

— Я не виню тебя ни в чем, Алек, — тихо говорю я, понимая, что обязана это озвучить, потому что ни в коем случае так не считаю. По крайней мере, в самом главном: — Виктор до них всё равно бы добрался. Тогда, сегодня, через неделю. Он бы это сделал во чтобы то ни стало. Просто… — вдох, рваный и судорожный, так сложно говорить честно и прямо, особенно то, что не особо и хочется. Так надо. — Просто дай мне немного времени, чтобы я перестала злиться. Я не хочу перейти ту черту, после которой назад уже будет не вернуться.

Я ухожу прежде, чем смотрю напоследок ему в глаза. Прежде, чем желание всё забыть берёт вверх, оно липовое и ненадёжное, потому что стоит утолить чувство тоски, как на это место придут сожаление. А я не хочу жалеть ни о чём. В особенности того, что касается Алека. Который, на удивление, внезапно даёт мне слишком много пространства. Он не исчезает, но Алек вдруг становится занятым своими делами. Не караулит каждый мой выход из комнаты, не следит за тем, чтобы я питалась — одним словом он позволяет мне отвечает самой за себя.

Немного странное ощущение, но я не могу сказать, что оно мне не нравится.

Я не возвращаюсь быстро к жизни. Леся со мной находится ещё три дня, но уже на четвёртый ей приходится уехать, так как у неё начинается сессия. Что удивляет, её отвозит сам Алек, а что просто поражает, что за это время я не ломаю себе шею и не попадаю ни в какие неприятности. Конечно, в доме я не одна, здесь и Марко, и Никола, изредка заглядывает Несс, но все заняты своими делами, обычными и повседневными. Парни тренируются между с собой и с некоторыми охотниками, иногда я за ними наблюдаю, особенно, когда в дело ввязывается Елай. Вот, за кем наблюдать действительно интересно. Он не непобедим, однако восемьдесят процентов побед за ним. Единственный, кто с ним не вставал ещё в спарринг — это Алек, который тоже приходит посмотреть на это зрелище, однако ни разу не выступает с комментариями. Он, скорее, изучает его, наблюдает и запоминает. Но чего не отнять — искренней интерес в его глазах. Мне неизвестно, что поменялось между парнями, их общение по-прежнему не назвать тёплыми, однако и ненависти в них точно больше нет.

Мы разговариваем с Алеком, то, что он не бдит за мной девяносто девять процентов времени, не значит, что мы перестали общаться и вообще замечать друг друга, но наши отношения всё равно выглядят натянуто или, скорее, — намагничено.

О, да, нас точно магнитит друг к другу. Иногда перед моими глазами вообще ничего нет кроме его губ. Или глаз. Или вообще его обнажённого тела (последнее, увы, только в моих мыслях). Но каждый раз, когда меня пробирает желание подойти к нему, что-то совсем неподвластное мне останавливает, говоря, что я по-прежнему ещё сломана. Потому что ночами я продолжаю рыдать, днём приходится уходить с головой в книги или фильмы, а когда я смотрю на календарь, думая, что прошла уже целая вечность, а мне так и не стало легче, каждый раз оказывается, что не прошло ещё даже десяти дней.

Однако, не все разделяют это мнение со мной.

— Ладно, признаюсь, я последняя сволочь, — говорит Елай ещё издалека, только завернув на кухню, где я пью чай, читая книгу.

От которой приходится оторваться, потому что его голос достаточно взвинченный и эмоциональный. Он начинает так, словно перед кем-то оправдывается. Я даже оборачиваюсь по сторонам, чтобы посмотреть, есть ли здесь кто-то ещё. Но нет, пусто. Да и глаза парня отчётливо смотрят на меня, пока он медленно и размашисто приближается, выглядя так, будто подбирает слова, что у него очевидно не выходит. Потому что он разочарованно морщится.

— Но я не могу больше за всем этим наблюдать, — наконец выдаёт парень, навалившись телом вперёд, чтобы упереться локтями в стойку, за которой я сижу и оказаться прямо перед моим лицом. — Серьёзно, принцесса, это всё похоже на то, словно все пытаются тебе подыграть, лишь бы ты не расстраивалась, хотя, поверь, практически каждый здесь на взводе и только и ждёт, когда уже можно будет возвращаться в нормальный жизненный ритм. Ещё день-два, и все начнут тебе приносить тортики и котиков, чтобы ты подобрела и отмерла, — говорит голубоглазый, чуть кривясь, словно хуже «тортиков и котиков» ничего не может быть.

— Господи, что тебе сделали «тортики и котики»? — недоумеваю я, нарочито игнорируя большую часть его слов.

Елай не находит это забавным.

— Ха-ха, — отзывается он совсем без смеха, — но я рад, что оказался прав, и ты на самом деле готова.

На слове «прав» я демонстрационно закатываю глаза. Но делаю это зря, потому что на последнее отреагировать успеваю не сразу.

— Ты про что? — резко становлюсь я серьёзной.

Но остаюсь ей не долго. На губах голубоглазого появляется нехорошая улыбка. Совсем нехорошая, которая явно должна была мне подсказать, что стоит к чему-то приготовится. Правда, я бы всё равно прогадала, потому что предугадать, что он неожиданно схватит меня за руку и настойчиво куда-то потащит способен был бы лишь ясновидящий.

Я использую весь свой словарный запас на возмущение, хотя и поддаюсь интересу, когда вижу направление, к которому мы идём. Он заводит меня в подвал, и я замолкаю, ошарашенно глядя по сторонам, пока мы спускаемся. Гостевой коттедж не выглядит настолько уж огромным, каковым является на самом деле, но всё это меркнет на фоне того, каким оказывается подвал. Он уходит на два этажа вниз, первый удаётся разглядеть мельком, там в основном тренажёры и маты, и даже есть немного дневного освещения, попадающего из маленьких окошек, находящихся прямо на уровне земли. А вот вторый этаж…

Боже, это камеры.

Запах сырости смешан с острым запахом ржавого железа и чего-то ещё для меня неопознанного. Но если включить логику и подумать, учитывая, кого, скорее всего, здесь держали, то догадка, даже если она и не нравится, придёт сама собой. Тут держали гибридов.

Моё сердце совершает тревожный толчок. Медленно следуя за Елаем, осматриваю камеры, и тошнота подбирается к горлу, когда вспоминаю, что не так давно видела похожие камеры. Боже, и чем же мы отличаемся отличаемся от Ордена? Разве что, только тем, что не проводим эксперименты…

Я хочу отсюда уйти, ноги наливаются свинцом и замирают прямо посередине длинного тёмного коридора, лишь слегка освещенного жёлтыми, старыми лампочками. Елай не сразу замечает, что не иду больше за ним, а когда оборачивается, хмурится, не сразу понимая, почему я остановилась. Ёжусь, обнимая себя за плечи, хотя и одета достаточно тепло, чтобы не чувствовать этого могильного холода.

Я отвечаю раньше, чем он задаёт вопрос.

— Зачем мы здесь? — мой голос похож на скрежет лезвия о ржавый металл.

Но и мне неожиданно ответ приходит раньше, чем его озвучивает Елай, он только успевает открыть рот, когда уже пораженно выдаю:

— Виталий, — взгляд Елая меняется на осторожный, он словно начинает готовиться к моей реакции, — Боже, он был всё это время здесь.

— Алек знал, что ты не станешь проверять, — подтверждает он, хотя всё ещё выглядит настороженным. — Да и мы все это знали, ты не тот человек, который способен на хладнокровное убийство.

— Хочешь проверить? — кидаю зло, слыша, как скрипнули мои зубы.

Челюсти сжимаются, а сердце ускоряет ход, разгоняя жгучий жар негодования по венам. Они обманули меня. Нагло обманули, самоуверенно и подло.

Елай выглядит серьёзно, когда начинает двигаться в мою сторону.

— Хватит, Лена, — Елай подходит почти вплотную, он не столь высокий, как Алек, однако мне приходится всё равно поднять голову, чтобы продолжать удерживать его взгляд, показывая, что до сих пор настроена категорично. — Мы все кого-то потеряли, и очень хорошо понимаем твою боль. А знаешь, что ещё общего у всех нас? Общий враг. Ты думаешь, Алек не знает, кто послал убить его родителей, чтобы забрать Натали? Ты уже и сама должна была понять, зачем она нужна была Виктору. Или же Марко и Никола не понимает, кто был во главе Ордена, когда убрали их родителей, потому что они были сильными лидерами? — Елай теперь стоит так близко, что я могу разглядеть, как что-то мелькает в его глазах, тень чего-то очень тёмного и безжалостного. — А теперь у нас всех есть один единственный шанс отомстить, и этот шанс сейчас находится за той дверью, — голубоглазый тычет пальцем себе за спину, а затем указывает на меня, — а ты единственная, кто может сделать так, что наш план воплотиться в жизнь. Поэтому собери сейчас всю свою боль, ярость и ненависть, и войди туда, чтобы сделать то, что можешь сделать только ты, ради всех тех, кого мы потеряли.

Елай отходит в сторону, открывая мне вид на дверь в конце коридора, но взгляда моего так и не отпускает. И я никогда бы не подумала, что именно он окажется тем, кто сможет встряхнуть меня. Заставить вспомнить, ради чего всё это задумывалось. Вновь чувствовать это дикое, разъедающее желание — убить Виктора.

Беру себя в руки, ощущая, словно до этого момента я спала, а теперь, наконец, проснулась.

— Покажи мне, что делать, — прошу Елая, и сразу вижу, как его взгляд меняется.

Его глаза вспыхивают, и на этот раз в них появляется опасное ликование, идеально гармонирующее с тёмной ухмылкой, искривляющей его рот.

— Добро пожаловать обратно, принцесса.