Когда настанет время возмездия (СИ)

Глава 38

Над головой проносится свист, а я только и делаю, что таращусь на Елая, едва ли не вжимающего мою голову в плечи. Мы оба на корточках, но это спасение совсем кратковременное, солдатам не требуется много времени, чтобы сменить направление своих пуль. Елай снова отталкивает меня в сторону, когда сам прыгает в противоположную, садясь спиной к стене и пытаясь заглянуть за дверь. Виталий остаётся лежать между нами, наполовину выпавшим за порог. Со всех сторон летят мелкие куски штукатурки, выстрелы проносятся мимо, свистят в воздухе и ударяются об дверь и соседнее здание — стоит невозможный шум, заставляющий меня вздрагивать каждый раз, когда пуля врезается где-то совсем близко со мной.

Елая я слышу не сразу.

— … ена… — обрывки слов, сначала для меня абсолютно несвязные, пока не перевожу взгляд на него.

Он интенсивно тычит в сторону тела Виталия.

— Код! — кричит парень. — Нам нужен код! Достань его из него, пока он ещё жив!

“Как?” не успевает сорваться с моих губ, Елай неожиданно предоставляет мне эту возможность, ныряя прямо в здание и уводя шквал пуль за собой. Моё дыхание заходится, пространство видится за какой-то быстро проносящейся пеленой, но я всё равно подползаю к Виталию, низко пригибаясь и стараясь не смотреть, что творится в здании. Выстрелы теперь звучат хаотично: то близко, то совсем далеко. И ещё к ним теперь добавляются крики. Пытаясь не думать про Елая, сосредоточиваюсь только на мысли, что без нового кода нам обеспечен провал, а сама ума не приложу, как мог Виктор отдать приказ убить собственного внука. Потому что он умирает, белый халат пропитан тёмной, липкой кровью: на нём столько ран, что совсем непонятно, как его сердце ещё может биться. У меня начинается паника. Как я его приведу в сознание? Как смогу заставить говорить? Никакая лёгкая тряска не помогает, его дыхание почти не ощутимо — сбившееся, тяжёлое, то частое, то совсем замедленное. У меня рука не поднимается оцарапать его кожу: каким бы безжалостным он ни был, заставлять умирающего приходить в себя? С его синюшных губ срываются слабые-слабые стоны и несвязные звуки. Смотрю на него и никак не могу решить, что мне делать. Время идёт, Елай подставляет себя под пули, ради всего нескольких слов, а Алек в это время… Господи, у меня нет права сомневаться. Я делаю единственное, что правильно в это мгновение для нас. Впиваюсь ногтями в его кожу на затылке и все мысли и желания перевожу только на то, чтобы он открыл глаза.

Давай, давай, давай, — лихорадочно бьётся в мыслях, и наконец я вижу подрагивание век. Сначало слабое, а потом Виталий резко распахивает глаза, устремляя безумно пронзительный взгляд в небо. Всего мгновение в нём что-то есть, пока блестящие от света луны и фонарей зрачки не становятся тусклыми и пустыми. Но он в сознании, туманном и апатичном, на бледнеющем лице ни единой эмоции.

— Код, — произношу охрипшим голосом, с ужасом наблюдая за его абсолютно пустым взглядом.

Мои ногти всё ещё впиваются в его кожу, но меня пробирают сомнения, сможет ли сейчас это подействовать, хотя я буквально вкладываю в это всю возможную силу.

— Скажи мне новый код, Виталий, — нажимаю я, а у самой дрожат руки и голос.

В этот момент единственное, что есть во мне — ненависть. Но отнюдь не на себя, я ненавижу Виктора, что он не оставил мне выбора. Что сделал меня такой, вынудив защищаться. А лучшая защита — это нападение. Поэтому я надавливаю сильнее, не обращая никакого внимание, что по лицу катятся слезы, падающие прямо на серое лицо Виталия, который совсем не вздрагивает и никак не реагирует. Он по-прежнему смотрит только перед собой остекленевшем тусклым взглядом, когда внезапно его губы размыкаются первый раз:

— Пять, — едва слышно произносит он, что мне тут же приходится нагнуться прямо к его лицу, чтобы понять следующее: — Пять, ноль, семь, “эр”, пять, пять.

Тишина, я отодвигаюсь и снова смотрю на него. Глаза всё также без смысла уставлены в небо, его губы вновь начинают двигаться, повторяя: “ Пять, пять, ноль, семь, эр, пять, пять”, и снова, и снова по кругу, а я всё смотрю и смотрю, находясь в некоторого рода ужасе. Я не понимаю, что сделала с ним, не знаю, есть ли что-то ещё в его мыслях, и не знаю, как долго это ещё будет продолжаться.

Я не слышу даже, когда надо мной оказывается Елай, Виталий всё ещё по кругу произносит одни и те же слова. Когда я перевожу взгляд на Елая, то прихожу в ещё больший ужас, теперь кровь на нём. Мой голос хрипит:

— Ты… — начинаю я, но Елай понимает вопрос ещё до того, как его озвучиваю.

Он качает головой, глядя на Виталия и слушая цифры, а потом с абсолютно безэмоциональным выражением лица направляет на него пистолет и без единой заминки выстреливает в область сердца. Моя рука всё ещё лежит на Виталии, когда по всему его телу проносится ударная волна. Я резко отстраняюсь назад, но по моей коже точно по-прежнему бежит эта вибрация.

— Ты переборщила с эфиром, — абсолютно спокойно говорит Елай, — он бы повторял это до тех пор, пока окончательно не отказало его тело. — Теперь мой ужас уже ни с чем не сравнить, я гляжу на Елая так, словно никогда не слышала, что он умеет говорить. Он же небрежен, когда, передёрнув плечом, добавляет. — Но он хотя бы умер под кайфом.

Хотя бы… — это, полагается, должно утешить меня. Но нет. Однако это не скорбь по Виталию. Это скорбь по последней надежде, что Виктор всё же человек.

— Он отдал приказ убить собственного внука.

Я смотрю на Елая с таким вопиющим вопрошанием, словно у него может быть ответ. Но его глаза лишь спрашивают ответно: “а чего ты ждала”, однако вслух говорит абсолютно другое.

— И это значит, что мы где-то прокололись, — на самом деле только я одна, но Елай не хочет сейчас делать на этом акцент. — Вставай, — кивает он, делая свой голос чуточку мягче, — если Виктор знает, что мы здесь, у нас намечаются трудности.

И я встаю, стараясь выключить эмоции сейчас, пока всё не стало ещё сложнее, хотя уже можно понимать, что обязательно станет. Больше смертей, больше вероятностей никогда не выбраться отсюда. Елай затаскивает тело Виталия в здание и закрывает дверь, чтобы не привлекать много внимания с улицы. Я смотрю только за его действиями, не решаясь сразу оглядеть, как тут всё обстоит, но судя по количеству крови на белой поверхности пола и стен, немудрено, что мне станет плохо. Трупы везде, и я даже не пытаюсь рассмотреть, пока мы идём до следующей двери, кто как убит, но руки Елая в крови. Когда он набирает первый раз код безопасности, на серо-голубой панели остаются следы. С замиранием сердца, в плотной тишине, мы ждём ровно секунду, пока электронный замок не издаёт пиканье, открываясь, а у меня точно огромнейший груз спадает с груди. Значит не всё так плохо, значит Виктор не разгадал наших планов, а просто узнал, кто отключил охранную систему. А возможно… Про эту вероятность я не собираюсь думать, иначе начну видеть подвох во всём. Убедившись в достоверности кода, Елай передаёт его по связи кому-то из парней, и мы наконец проходим внутрь.

Снова белые стены. Я точно возвращаюсь на несколько месяцев назад, в своё заточение. Этот безумно белый цвет слепит, ощущения жуткие и тошнотворные, но на лице Елая я не обнаруживаю ничего подобного. Да, он серьёзен, даже более, чем несколько минут назад. Но наверное, это и немудрено? Сейчас он ещё ближе к своей цели, а значит любая ошибка повышается в цене. К тому же, за нами закрывается дверь. Электронная, напоминаю я себе, у которой код может измениться в любую секунду, оставив нас здесь — один на один с монстрами, которых также могут выпустить в любую секунду.

Об этом я почему-то начинаю думать только сейчас.

— Надо раздобыть ключ-карту, — точно читая мои мысли, говорит Елай, передвигаясь осторожными, напряженными шагами.

Он держит взгляд в оба, постоянно оборачиваясь и прислушиваясь к тишине. Она немного напрягает, никаких звуков, никаких разговоров, словно во всём здании мы находимся абсолютно одни. Что очень усложняет задачу раздобыть ключ-карту. Мы минуем первый длинный, пустой коридор без единной двери, чтобы упереться в ещё одну. Елай на этот раз не спешит сразу вводить пароль, сначала он прислушивается, но дверь настолько плотная, что за ней глухая тишина. Он бросает на меня один предостерегающий взгляд, затем наверх, куда-то за мою спину, и я тоже поворачиваю голову, чтобы увидеть камеру в углу над дверью.

— Цифровой замок? — тихо спрашиваю я, вспоминая, что было на той базе, хотя параллельно очень надеюсь на отрицательный ответ.

Елай, видимо, понимает, что я уже сталкивалась с подобным.

— А знаешь, что бывает в случае, если камера тебя не распознает?

Я медленно поворачиваюсь обратно, его взгляд несколько мрачный. И почему теперь я уверена, что не хочу знать подробности?

— Нас поджарит лазерный луч? — неуместно сейчас шутить, но я не могу больше выдерживать этого напряжения.

Какая разница, с каким настроением умирать, если на это уже никак не повлиять? Да и это секундное удивление в горящих голубым глазах, оно того стоит. А что, пусть знает, что не у одного него есть чувство юмора. Елай усмехается и качает головой.

— Лучше бы это действительно был лазерный луч.

Я не спрашиваю, что может быть хуже. Да и какой смысл, узнаю об этом уже через несколько мгновений, потому что Елай не намерен тянуть. Он поднимает руку, переводит дыхание и набирает код. Перед последней цифровой Елай делает всего одну паузу, чтобы перехватить поудобней оружие.

— Готова?

Нет.

— Открывай.

Шипение и снова пустой коридор. Луч смерти не поджаривает нас, не происходит ничего. Мы с Елаем переглядываемся, разделяя одно и то же сомнение на двоих. Что-то здесь не так.

Елай проходит первым, я осторожно следую за ним. Ладно, мне почему-то больше не хочется шутить. Это здание — лаборатория, где гибридам возвращают разум. А ещё Виктор никак не оставляет попыток сделать разумными своих монстров, которых он держит двумя этажами ниже. Здесь должен быть хоть кто-нибудь.

— Гляди в оба, — предостерегает меня Елай, когда мы начинаем проходить мимо пустых помещений. — Нам надо спуститься вниз, чтобы открыть все камеры гибридов и найти маму.

Я не выдерживаю и задаю самый очевидный вопрос.

— Думаешь, это ловушка?

Но он даже не колеблется, отвечая:

— Вряд ли. Или плохо подготовленная, судя по тому, что я подслушиваю, как идут дела у остальных.

Обнадёживающе? Не очень. Но хотя бы у остальных ничего плохого ещё не случилось. И вот это уже хорошая новость.

— Они нашли Виктора? — спрашиваю, когда мы проходим очередной пустой кабинет.

Елай качает головой.

— Хотя они осмотрели практически все здания.

Ну почти это не все, надежда по-прежнему есть. К тому же, Виталий передал нам, что Виктор на месте, иначе мы никуда бы не пошли. Без его окончательного краха, эта вылазка окажется бесполезной. Не пройдёт и нескольких дней, как он нанесёт ответный визит. Мы не обсуждаем этого с Елаем, но и слепой может заметить, как мы оба меняемся в лицах.

К лифту мы не проходим. Даже если там и нет никакой камеры, мы не собираемся предоставлять шанс кому-либо запереть нас в закрытом пространстве под землей. Правда, альтернатива не очень-то и выгодная. В этом здании нет удобных, привычных лестниц с перилами, всё на тот же случай безопасности: если монстры вырвутся, будет куда удобнее убивать их по одному, когда они будут забираться наверх, нежели аравой, несущейся по пролётам. За последним поворотом находится люк, его панель с кодом расположена на уровне глаз, и я начинаю догадываться, что лифт всё же страгивается только после распознавания лица, так как сложно представить Виктора, спускающегося вниз по железной лестницы.

— Спускаться будет опасно, поэтому как только открою люк, надо будет прыгать, — говорит мне Елай, готовясь ввести код.

Я ему киваю, если уж не переломала ноги с высоты четырёх этажей, всего один точно осилю. Он быстро набирает цифры, и на этот раз мы слышим шипение сжатого воздуха, прежде чем крышка люка начинает отъезжать в сторону. Медленно, жутко медленно для того нервозного состояния, заставляющего тело двигаться. Но зато у нас есть время услышать их, мимолётный звук, всего лишь шорох, но так оживляющий выражение лица Елая, что мне становится немного не по себе от безумного восторга, озаряющего его глаза. Даже и секунды не проходит, как открывается полностью люк, а он уже прыгает вниз, чтобы в следующее мгновение я услышала хруст и первый выстрел. Я незамедлительно следую за Елаем, приземляясь на корточки и оказываясь в окрашенном светом тусклых голубых ламп помещении. Впервые Виктор отходит от традиции, но лишь возможно только для того, чтобы не так было заметно чуть темнее основного цвета старые пятна и брызги, вероятнее всего, крови. Прямо передо мной труп военного, следом второй и третий, они лежат вдоль небольшого проёма, ведущего к повороту, а за ним слышатся звуки борьбы. Встав, я пытаюсь, не споткнувшись о тела, быстро добраться до угла. На сей раз я лучше подготовлена к происходящему, но зрелище, как Елай голыми руками вырывает гортань у человека, заставляет отозваться желудок. Я резко отклоняюсь назад, прижимаясь спиной к стене и, зажмурив глаза, делаю пару глубоких вдохов.

Ты знала, на что идёшь, уговариваю себя, пытаясь убедить, что всё это необходимая мера. Ещё один вдох, и я выхожу из-за угла как раз вовремя, чтобы увидеть, как из-за соседнего коридора выбегают несколько солдат. Я трачу на сомнение всего один миг, когда огромные глаза, повернувшегося солдата, встречаются с моими, пуля уже летит в его сердце, второй даже не успевает выйти, как я уже стреляю, попадая ему прямо меж глаз.

“Не выстрелишь, выстрелят в тебя”, — звучат слова Алека в моей голове, заставляющего меня ежедневно по несколько часов все последние дни оттачивать меткость выстрела. Это было куда легче, чем метание мортэмов, но и то, и другое стало у меня получаться очень даже хорошо. Главное видеть цель, слушать своё тело, всё остальное руки сделают сами. На сей раз Алека я слушала хорошо.

Два-восемь, вот какая разница между мной и Елаем, когда он расправляется с последним солдатом.

— Остальные в том отсеке, — указывает он на дверь, когда я подхожу к нему, — я слышу как минимум восемь сердцебиений, и ещё несколько гибридов, закрытых вон там. Очевидно, они спрятались здесь, когда мы вошли. Одно неизвестно: рабочие это или солдаты.

От выброса адреналина в кровь у меня немного дрожат руки, когда Елай передаёт мне одну из двух ключ-карт, зажатых меж его окровавленных пальцев. Та, что оказывается у меня, тоже испачкана размазанной кровью, и я начинаю думать о том, что с каждым разом моё отношение к крови меняется, меньше брезгливости, словно это обычная грязь. Я убираю карту в карман на запястье, Елай же готовит свою, чтобы открыть ею дверь, так он затратит меньше времени. И на сей раз он не спрашивает, готова ли я, прикладывает карту и с удара ногой открывает дверь, сразу нацеливая пистолет. Первый выстрел приходится точно в грудь, стоявшего на карауле солдата, он просто не успевает отпрыгнуть в сторону. Второй тоже: действия Елая такие чёткие и быстрые, что я вижу только как меняется его ракурс, а четверо солдат уже лежат мёртвыми на полу. Я осторожно следую за ним, благодаря неизвестно каких Богов, что на сей раз мне не приходится стрелять. Оставшиеся четверо живых — лаборанты. Они сидят в углу, прижавшись друг к другу, несколько напуганные, глаза единственной женщины и вовсе блестят от скопившихся непролитых слёз.

Елай встаёт прямо перед ними, держа их всех на прицеле. И я понимаю страх лаборантов, надо видеть леденящее душу его отчужденное выражение лица, говорящее, что они для него ничто, ноль жалости, Елай помнит всё, в особенности то, что ни у одного из них не было жалости к нему, когда он был всего лишь ребёнком, у которого Виктор забрал часть души. Возможно, никто из них никогда и рядом не стоял с ним, но для него это сейчас не имеет никакого смысла. Главное — они работают на Виктора.

— Где Виктор? — его голос звучит гладко, но это опасная гладкость, как лезвие раскалённого ножа, разрезающего лёд.

Даже моё нутро сжимается, когда я представляю, что будет, если он не получит ответ. Женщина и вовсе не выдерживает, с её уст срывается короткий утробный звук, который она тут же пытается подавить, чтобы оно не превратилось в рыдание. И я уже понимаю, почему ей именно сейчас становится так страшно — они не знают. Самый мужественный из них чуть выдвигается вперёд, чтобы закрыть собой женщину, он уже готовится расплатиться за свой ответ:

— Мы не знаем, — и это звучит на удивление стойко, без дрожи в голосе и колебаний.

Возможно, он пережил когда-то и не такое. Зная методы Виктора, уверена, что у каждого из них имеется абсолютно другой страх перед ним. Елай это тоже знает, поэтому то и не верит ни единому слову. Но что удивляет, он не стреляет, а мельком смотрит на меня.

— Им могли внушить никогда не выдавать его.

Теперь я понимаю, почему он сразу не убивает их, у них могут быть ответы. Но только Елай тут бесполезен, это его кровь использовал Виктор, чтобы разработать сыворотки, а вот я… Невольно во мне растёт сопротивление, я не хочу делать этого, перед глазами так и стоит образ Виталия, повторяющего одно и то же по кругу, лишившийся остатков разума. Я не хочу больше переборщить, мы планировали отпускать невиновных, а под таким моральным давлением не уверена, что смогу сосредоточиться и сделать всё правильно. Тут просто вопрос в другом: есть ли у меня выбор? Моя заминка вызывает тут же недоумение со стороны Елая.

— Лена…

Я глубоко втягиваю воздух и убираю пистолет, беря себя в руки. Мне не требуется спрашивать, с кого начинать, женщина слишком напугана, чтобы с лёгкостью взять её эмоции под контроль, двое мужчин, сидящих слева от неё, выглядят держащимися стойко из последних сил, моя цель — самый отважный. Он собранный, его разум далёк от эмоций, понимающие глаза не отводят от меня цепкого взгляда. Когда я подхожу к нему и сажусь напротив, его челюсть становится плотно сжатой, он знает, кто я такая, и знает, что ему понадобится больше сил. Мне искренне интересно, верен он Виктору по-настоящему или всё же у того есть что-то на него. Я не смотрю ему в глаза, выражающую адскую ненависть, но это сразу же просачивается в меня стоит мне только коснуться его кожи — как огромная, тёмная волна обрушивается на меня, что даже приходится глубоко глотнуть воздух, чтобы заставить себя поверить, что я не захлёбываюсь наяву. Мужчина так силён духом, что мне приходится бороться с его внутренним напором, пытающимся вытолкнуть меня изо всех сил. Мои ногти впиваются глубже, я наклоняюсь вперёд, точно пытаюсь помочь себе физически, и тогда с его рта срывается шипение, а потом неясный звук. Он что-то пробует сказать: слов не разобрать, но ядовитая интонация его каркающего голоса обжигает. Я понимаю всё за мгновение — слишком короткое, чтобы успеть что-то сделать, когда откуда не возьмись в его руке оказывается оружие, а уже в следующую секунду мои глаза распахиваются от яростной боли, сжигающей всю мою гортань.

“Гори в аду”.