Гранит надгробий

Глава 8 Египетские ночи по-воронежски

Делать в комнате Макса, пожалуй, было больше нечего, так что мы собрали весь свой начертательный инвентарь и вышли в коридор. Дверь заперли, Дубровский, подумав, наклеил на дверь полоску бумаги.

— Иньес, сможете изобразить на ней печать? — вполголоса спросил он.

— Да, сеньор, — так же тихо ответила она. — Какую именно?

— Неважно, — пробормотал погруженный в мысли Володя. — Чем страшнее, тем лучше.

— Будет сделано, — ответила шалунья.

Так что мы спускались по лестнице, оставляя за спиной дверь скромного максова обиталища, опечатанную штампом «ZDES VAS SOZHRUT ZAZHIVO. NE VHODITE!!!». Нда, над чувством прекрасного нашей Иньес еще работать и работать, но то не моя печаль, мне и Нафани хватает.

— А кто такая эта Иньес? — спросила меня Аня уже на улице.

— Домовая. Официально ее не существует, подробности потом. Она — наша маленькая тайна, так что в этом вопросе надеюсь на ваше понимание, Анна Матвеевна.

— Да-да, конечно. А можно… Можно меня без отчества, а? А то начинаю чувствовать себя слишком взрослой, это невыносимо.

— Хорошо, Аня, как скажете. Но замечу, что дела нам с вами предстоят исключительно взрослые, так что надо бы посерьёзнее настроиться. Увы, детство кончилось.

— Да я понимаю… Но как вы, мой ровесник, умудряетесь быть таким взрослым?

— Жизнь заставила, — туманно ответил я, ибо совершенно незачем прелестным барышням, даже, вроде как, своим, знать лишнее. Я нечасто курю, но тут захотелось, и, чуть поотстав, приступил к дымопусканию — Есугэй не отходил ни на шаг. Правда, как выяснилось, не только из профессиональных соображений.

— Мой хан, а можно вопрос?

— Конечно. Спрашивай, Евгений Фёдорович.

— Как образуются фамилии?

— По-разному, друг мой. Одни от места, где образовался или правил тот или иной род. Иные — от прозвища, что носил основатель рода. Был, например, некий воин по прозвищу Пушка, так от него пошли Пушкины — и наш великий поэт в том числе. Третьи получают фамилии по роду деятельности — отсюда взялись Плотниковы, Кузнецовы и прочие Старьёвщиковы.

— Ага. Благодарю, мой хан, теперь эта наука мне стала понятна, — и задумчивый Есугэй подотстал.

— Так, друзья, — начал Дубровский, когда мы собрались в машине. — Начнем совещание. Иньес, вы можете проявиться: Анна уже вас слышала, но, надеюсь. никому о вас не расскажет.

— Как будет угодно. сеньоры, — и сидящая на «Торпеде» домовая стала видимой. Аня тихонько ойкнула.

— Иньес, вам удалось идентифицировать замок?

— Да. Результат однозначный. Замок кхазадской постройки находится в тридцати верстах к югу от Ковно, принадлежит клану Радзивиллов, в 1624 году был предоставлен Вольдемару Юрьевичу Курбскому, внуку беглеца князя Андрея. Курбские проживают в замке по сей день, хотя владельцами по-прежнему числятся Радзивиллы.

— Значит, Макса выкрала родня. Хреново дело…

— Почему хреново? — спросила Аня.

— Во-первых, потому что дело получается семейное, и до наступления определенных обстоятельств мы не имеем возможности и права вмешаться. Во-вторых, Курбские, как, надеюсь, тебе известно, — метаморфы. То есть могут принимать любой облик вплоть до нас с тобой, и воевать с ними трудно будет.

— То есть, воевать мы всё же будем? — выхватила Аня главное.

— А то как же! За кого ты нас принимаешь? Макс — свой, а своих не бросаем.

Не вступая в полемику, достал планшет, сунул в ухо гарнитуру, набрал номер.

— Привет, пап. Вопросец щекотливый: нет ли у тебя претензий к клану Курбских?

Поток изысканных некромантских ругательств дал мне понять, что претензий к метаморфам у старого князя — хоть отбавляй.

— Вот и отлично. Повтори вот это вот всё Родиону Гордеевичу, управляющему твоему… а, так ты всё ещё у меня? Ну, тогда Говорухину, пусть запишет литературно и оформит в виде ноты. Как это «зачем»? Войну объявлять им буду за все твои обиды и горести. Нет, не сошёл. Ты пойми, я на них всё одно полезу, но с юридическим обоснованием меньше шансов потом на плаху попасть или на какую-нибудь кровную месть — всё ж по обычаю… Нет-нет, не надо меня вычислять и вытаскивать, отец, тут дело чести. Да, конечно, позвоню, спасибо.

— Федя, ты гений! — расцвёл Дубровский улыбкой. — Но ладно, продолжаем общее планирование. По ближайшему. Первым делом надо очень плотно поесть, потому как кто его знает, когда доведется трапезовать в следующий раз, а силы нужны. Крепкий чай или кофе — невредно, но без скоморошьих излишеств. Я ем максимально быстро и возвращаюсь в машину, будем с Иньес собирать информацию без посторонних глаз. вы же можете не торопиться, ешьте спокойно. Пока мы хотя бы минимально не поймём, что там и как, никуда не полезем. И да, мы по любому никуда не опаздываем, но тормозить нельзя. А то до оппонентов дойдут слухи о наших приготовлениях, и количество шансов на успех резко сократится. Это понятно? Отлично. Ну, а теперь, господа студенты, показывайте, где тут у вас самая лучшая забегаловка.

Пыхтя, как пятиведерный самовар, забытый нерадивым кухарем, князь Ромодановский нёсся по коридору.

— Может, хоть жена приструнит этого ненормального, — бормотал он. — Воевать удумал! С метаморфами! Ох, Федя-Федя, мать твою, покойницу, упокой Господь ея душу в тридцать три надгробия через склеп да в крипту… Семён!

— К вашим услугам, — поклонился только что мирно спешивший по своим делам Говорухин.

— Где княжна?

— В своих покоях, книгу читала.

— Ага, славно. Ну, сейчас я ей про муженька ее всё выложу!

— Осмелюсь спросить: что случилось у Фёдора Юрьевича?

— Ты представляешь? Нет, ты представляешь⁈ Войну решил объявить! Войну! И кому! Курбским!

— Фердаммт дизер феррюкте ферфлюхтер шайзе, простите, пожалуйста!

— Вот и я об том же. Так что…

— Ваше сиятельство, простите за дерзость, но говорить ей это нельзя категорически.

— Что так? — нехорошо прищурился князь — Хозяина покрывать решил? Так я твой хозяин здесь, прежде всего!

— Непраздна она, — спокойно ответил кхазад. — Сегодня узнала. Никому пока не говорила, и ему тоже.

— Тысяча надгробий! А ты-то тогда откуда знаешь⁈

— Я управляющий, — пожал плечами Семён Семёнович Говорухин. — Я всё знаю. Так что, ваше сиятельство, коль скоро во второй половине лета хотите стать дедом, не говорите ей ничего.

— Да… И ему, получается, нельзя говорить. Он же всё равно, зараза, на рожон полезет…

Говорухин молча кивнул.

— Так что… А, ладно, — махнул рукой Ромодановский и тяжко вздохнул. — Доставай планшет, пиши. Я, Юрий Григорьев сын, божией милостью князь Ромодановский, сим сообщаю, что многолетне длящиеся обиды и каверзы, наносимые роду моему богомерзким кланом Курбских, переполнили чашу терпения моего и отвратили взор мой от благих побуждений. Сим утверждаю объявление войны клану Курбских и намерение извести их, аки собак бешеных, с лика Тверди всех до единого на веки веков… Ну, и далее всё, что положено, добавь. И никуда не отправляй пока, ждем сигнала от Фёдора. Всё ясно?

— Предельно, ваше сиятельство. Позволите вопрос?

— Спрашивай.

— Курбские пассивностью отродясь не славились. Прикажете готовиться к обороне?

— Непременно. Но только так, чтобы княжна не пронюхала.

Озадаченный управляющий кивнул и, получив разрешение, удалился составлять дипломатический документ. А князь набрал номер друга.

— Здорово, полковник! Не желаешь ли погостить у меня со всеми своими буйными молодцами? Не, ничего не стряслось, просто Феденька решил войнушку кое-кому устроить, а они миролюбием не отличаются… Да, подробности позже, но ты выезжай, пожалуйста. Сам-то я у сына подзадержался… Спасибо, дружище.

Забегаловок в округе было ровно две: памятная мне по вчерашним событиям кхазадская пивная, возвращаться куда пока не тянуло, и навечно оккупированное студентами нашего колледжа кафе «Гримуар», где Нафаня вчера порушил Есугэю спонтанное свидание. Смирившись с тем, что опять, похоже, на какое-то время останусь без телохранителя, я решительно зашагал в этот приют безбашеного студенчества, в котором, по вечернему времени, могло быть шумно.

Но нет, нас встретила гробовая тишина. Потом ее нарушил одинокий дрожащий девичий голос:

— … когда лишь только смерть

нас разлучит. И всё же,

я без стесненья стану говорить,

что астрономию не худо бы учить:

мои глаза на звёзды не похожи!

Зал разразился аплодисментами, к которым горячо присоединился мой телохранитель. Я огляделся, и увидел на сцене, в дальней стороне от дверей. тонкую барышню в длинном розовом балахоне.

— Аделаида Потоцкая, — шепнула Аня. — С нашего курса.

Насладившись любовью публики, Потоцкая с достоинством поклонилась и сошла со сцены, её сменил плотный молодой кхазад.

— Спасибо за аплодисменты для фройляйн Потоцкой, друзья. А мы приглашаем следующего участника нашего состязания. Герр Трубецкой!

Поднялся здоровенный детина со сбитыми кулаками. «Ну, этот сейчас, как Маяковский, пощёчину общественному вкусу залепит!» — предположил я. И не угадал.

Монотонно, довольно высоким голосом Трубецкой начал мямлить:

— Её глаза на звёзды не похожи,

Они и ярче и ценней стократ,

Чем заблудившийся в тумане ёжик,

И даже чем стремительный домкрат!

«Вот это да! — офигел я. — Да он абсурдист, и тонко издевается надо всеми!» Но опять ошибся: образы у него, конечно, и дальше были не пришей кобыле хвост, но довольно быстро стало ясно, что мальчик всего лишь графоман. Ему и не хлопали почти — пусть спасибо скажет, что и не свистели.

— Федор Юрьевич, мы сюда, кажется, ужинать пришли? — ехидно осведомился Дубровский, и я спохватился. К счастью, на большом удалении от сцены оставалось несколько незанятых столиков, и один из них приютил нашу компанию. Здраво рассудил, что гурманствовать тут едва ли придется. а поесть надо, и честно сказал, что съем всё, что дадут, без разбора. Очень надеюсь, что Дубровский перед серьезной операцией не станет шутить и кормить меня всякой дрянью.

Есугэй, как завороженный, во все глаза пялился на сцену, и волей-неволей я к нему присоединился.

— Напомню, друзья, условие нашего состязания: написать стихотворение из строчки сто тридцатого сонета графа Оксфорда «Её глаза на звёзды не похожи», и, по возможности, избегать пересечений с оригинальным текстом. А у нас следующий участник, фройляйн Майя Давыдова. Похлопаем! — произнес ведущий и спрыгнул в зал.

На сцену взлетело очередное эфирное создание в полупрозрачном платье и с довольно аляповатым макияжем на лице — он, по всей видимости, должен был транслировать миру таинственность и загадочность барышни. Но послушаем.

— Её глаза на звёзды не похожи,

Мои — вполне.

И пусть она хоть вылезет из кожи,

Всё — мне.

И так далее, и тому подобное, бесконечное вдалбливание в грязь гипотетической соперницы чувством несокрушимого собственного превосходства. Позиция сильная, конечно, но — скучно и как-то неприятно. Аплодисмент госпожа Давыдова, впрочем, сорвала. Дальше, одна за другой, выступили вовсе уж беспомощные графоманки, и я совсем заскучал — о делах в публичном месте заранее условились не говорить. Но тут принесли много жаркого, и я отвлекся на еду. Есугэя пришлось отвлекать принудительно — настолько он утонул в море не самой хорошей поэзии. Но приказ есть приказ, так что телохранитель забросил в себя два горшка мяса с картошкой и специями, стараясь при этом не отвлекаться от происходящего на сцене. Но вот, наконец, всё кончилось — и жаркое, и поэзия. Дубровский уже ушел в машину, мы пили чай, а на сцену снова вышел кхазад-ведущий.

— Вот и всё, дорогие друзья, и настаёт время подводить итоги нашего сегодняшнего состязания… Или кто-нибудь еще хочет выступить?..

— Да, хочет, — вскочил бывший темник монгольского войска. — Позвольте мне, уважаемый, — и пружинящей походкой пошел через весь зал к сцене.

Я изо всех сил держал непроницаемое лицо, хотя мысленно схватился за голову.

— Ого, давно у нас не было таких сюрпризов. Здравствуйте! — поприветствовал его ведущий.

— Да будет Великий Тенгри милосерден к этому дому, — степенно ответил Есугэй.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Евгений Фёдорович Рукоприкладский.

Тут я мысленно зажал себе рот, чтобы не заржать.

— Какая интересная фамилия у вас!

— Происходит от рода деятельности, — пожал плечами мой телохранитель.

— И что же, герр Рукоприкладский, вы, откуда-то узнав о нас, написали стихотворение по строчке графа Оксфорда?

— Нет, — простодушно ответил он. — Я покушать пришёл. Слышу — стихи читают. Ну, и сочинил.

— Вот это да! Судари и сударыни! Сейчас свой экспромт прочтёт наш таинственный незнакомец — Евгений Фёдорович Рукоприкладский! Просим! Просим! — тут зал весело загудел и зааплодировал.

Есугэй коротко кивнул, сделался серьезен, как перед боем, и начал.

Её глаза на звёзды не похожи.

На солнце не похожи и луну.

На изумруды не похожи тоже,

И на волну, что нас влечёт ко дну.

Её уста, пожалуй, несравнимы

Ни с чем, что видел в жизни я своей.

Когда она опять проходит мимо,

То нет меня несчастней и больней —

Один лишь взгляд ищу я в мире этом,

Один лишь взгляд тех несравнимых глаз.

И это хуже, чем не быть поэтом,

Жить — и не знать, настанет ли тот час,

Когда уста — с чем их сравнить, не знаю, —

Вдруг разомкнутся, и слетят слова,

И мы пойдём, от счастья замирая,

И сердце правит. А не голова.

Есугэй читал медленно, размеренно, очень выразительно. Держал такие паузы, что сам старик Станиславский истоптал бы весь потолок. Но зал молчал. Зал ждал. И взорвался аплодисментами тогда, когда стало точно понятно, что это не очередная пауза, а всё, финиш. До памятных мне столпов Золотого и Серебряного веков отечественной поэзии ему было пока далековато, но всей здешней молодёжи до него самого — как до луны пешком. Так что овации не смолкали, а новоявленный господин Рукоприкладский явно грелся в лучах славы.

— Думаю, все присутствующие согласятся, что Евгений Фёдорович просто вот возник из ниоткуда, да и победил в нашем сегодняшнем турнире, — сказал ведущий, и зал подтвердил согласным рёвом. — Но просто так мы вас отпустить не можем. Очень уж любопытно: вы действительно сочинили это стихотворение, просто сидя здесь, в трактире?

— Ну, да, — скромно ответил Есугэй. — У меня всегда так: раз — и стихи в голову пришли…

— С ума сойти, до чего круто. Аж завидно, — призналась себялюбивая Давыдова.

— Испытайте меня, — предложил Есугэй. — Дайте мне тему, и дам вам стихи.

— Вы отчаянный смельчак, Евгений Фёдорович, — покачал головой кхазад. — Но давайте попробуем, воля ваша. Извольте: юная красавица отказывает поклоннику только потому, что он кхазад. Справитесь?

Есугэй молча кивнул, распрямился, сделал шаг назад и закрыл глаза. В зале мгновенно восстановилась тишина. Прошло десять секунд, не более.

— Да, я кхазад, и бог мой — Труд,

В заводе, стройке или в шахте,

Среди пластов бесценных руд.

Ужель я недостоин счастья?

Ужели руки столь грубы,

Как сердце ветреной гордячки?…

Он всецело завладел умами студентов, и генерировал стихи с поистине устрашающей скоростью. На мой придирчивый вкус, качество их могло бы быть и получше, но факт: успех Есугэй обрёл здесь сокрушительный.

Наконец, договорившись выступить почетным гостем на следующих состязаниях через месяц и пообещав подумать над ведением блога, прославленный поэт Рукоприкладский с большим мешком призовых сладостей и чайником чая вернулся за наш столик.

— Ты был бесподобен, Евгений Фёдорович, — сказал я ему без тени иронии.

— Благодарю, мой хан. Я… я чувствую себя живым.

Студенты помаленьку расходились, нахватавшаяся впечатлений Аня клевала носом, чай начал заканчиваться, когда позвонил Дубровский и сообщил, что они с Иньес ждут нас в машине на продолжение совещания.