Гранит надгробий

Глава 5 Шалунья и кающиеся

Мария знала, давно знала, что Илья Шереметев в нее влюблён: непросто найти женщину, которая не распознаёт такие вещи. Но сама она не испытывала к славному ротмистру ровно никаких чувств, кроме товарищеских. Это, в свою очередь, прекрасно понимал он, страдал, но, вопреки веяниям прагматичного двадцать первого века, искать себе новый предмет обожания не торопился. И этот замечательный командир без лишнего звука и наматывания нервов на кулак предоставил корнету Лопухиной двухдневый отпуск «для восстановления сил». Транспорт, правда, не выделил, но не по злобе или из вредности, а просто потому, что выделять было нечего: на конвертопланах же прилетели. Так что теперь старенький внедорожник «Пума», похожий не на самого себя в молодости, а больше на травмай — столько лишнего железа наварили на него — бодро увозил Марию, спящего Дубровского и невидимую Иньес прочь из Борисоглебска. За рулём сидел уважаемый старый кхазад Шварц, которого при дележе добычи точно не обнесут, а сделать рейс в Кистенёвку — самое малое, чем сервитут мог отблагодарить тяжелораненого целителя, спасшего сегодня многих. Волшебный чемодан при этом не забыли, а со всем почтением погрузили в багажник. Надежный и безопасный, мини-травмай, тем не менее, прытью не блистал, так что дорога тянулась довольно неспешно, и прибытие в Кистеневку ожидалось вовсе уж затемно. Правду сказать, по осенней поре темнело теперь довольно рано.

Мария, насколько позволяли опричные «доспехи», компактно разместилась на заднем сидении, рядом в позе эмбриона положили отнюдь не низкого Володю. Голова Дубровского покоилась на коленях корнета. «Ну, просто по-другому никак не получалось», — смятенно думала она, даже не замечая, что гладит эту самую голову…

Герхард Шварц вёл машину без лишней удали. Какая уж удаль, если весь день от птиц отбивались? Спасибо парням, сунули термос со скоморошьим чайком, хоть не заснешь за рулём. Чтобы точно не заснуть, кхазад на всю громкость включил песни Фрица Шульценбаха, втихомолку радуясь, что его пассажирка едва ли шпрехает на шпракхе. Иначе краснеть замучаешься, потому что Фриц, конечно, вовсю воспевал женскую красоту, но, как бы это сказать… исключительно в прикладном ракурсе.

Прекрасно образованная Мария Алексеевна Лопухина, знавшая шпракх не хуже родного русского, молча страдала, слушая восхваления кхазадских буров, способных покорить любую скважину, и, гораздо менее иносказательные пассажи — герр Шульценбах, будем честны, особой образностью не блистал, всё конкретно. Красная, как свежесвареный рак, она машинально гладила Дубровского всё сильнее, стараясь при этом не видеть внутренним взором всего того, о чем пел проклятый гном. Внезапно музыка оборвалась, обрушилась тишина.

— Господи, хорошо-то как! — простонала Мария.

— Простите своевольство, моя добрая сеньора, но мне показалось, что эта музыка доставляет вам некоторые неудобства.

— Да уж… — пробормотала Лопухина, смущенно разглядывая несколько покрасневший от ее непрерывных прикосновений лоб спящего Володи. И — армейская привычка! — моментально взяла себя в руки: — Иньес! Что с музыкой, и почему ты говоришь при посторонних?

— Я поставила звуконепроницаемый барьер между водительской половиной и нашей. И теперь мы не слышим его штекин-шпиллен, а он не слышит нас. Я невидима, на спинке нашего дивана.

— Ясно. И всё же. Возможно, ты не в курсе некоторых особенностей Российского государства, но я сейчас объясню. В нашем Отечестве четыре основных типа административного устройства, каждый со своим укладом. Это опричнина — земли под непосредственным управлением Государя, Юридики, подчиняющиеся воле своего владельца — махровый феодальный пережиток, как по мне. Это сервитуты, пользующиеся некоторыми вольностями в обмен на специфическую службу — как раз в сервитуте мы с тобой сегодня и познакомились. Но большую часть страны занимает всё-таки земщина, где простые люди живут по очень простым и понятным законам. И один из этих законов прямо запрещает любое применение магии в земщине. Наказание — смерть, причем довольно неприятная. Это понятно?

— Совершенно, сеньора. Но, позвольте! Что есть магия? Воздействие человека на окружающую действительность, включая других людей, возможное благодаря использованию особой энергии, в просторечии именуемой маной. Не так ли?

— Так, — кивнула Лопухина. — Но пока я не вижу никаких противоречий. Нельзя нам с тобой в земщине колдовать.

— Противоречие в том, — торжествующе произнесла невидимая Иньес, — что я-то не человек, а, строго говоря, самодвижушийся автономный прибор, созданный маго-хтоническим способом. Следовательно, на таких как я, действие этого вашего закона не распространяется, и мы можем колдовать вообще где угодно!

— Нет, моя дорогая, — вздохнула Мария. — Слова твои звучат логично, спорить сложно. И, возможно, ты права настолько, что самый прожженный крючкотвор из судейских умоется потом и отойдет прочь несолоно хлебавши. Но дело в том, что я — опричный офицер, на службе Государя.

— Честь?.. — негромко спросила Иньес.

— Честь, — кивнула Мария.

— Все вопросы снимаются, — без тени игривости ответила домовая. — Барьер убрать?

— Нет уж, снявши голову, по волосам не плачут, — замешкавшись на мгновение, ответила корнет. — А уйдя в самоволку, глупо возвращаться трезвым — это уже армейская мудрость. Раз мы с тобой уже нагрешили, воспользуемся плодами нашего грехопадения по полной. Но впредь твердо прошу, Иньес: пока вы у меня на службе, вы — самая законопослушная домовая в Государстве Российском. Это понятно?

— Это понятно. Но как же шалить?

— Шалить вы теперь будете исключительно в сервитутах и юридиках, и только с моего ведома и разрешения. Говорю еще раз: я — боевой офицер, так что постулат «дисциплина — превыше всего» отныне касается и вас тоже.

— Слушаюсь, сеньора.

— Вот и отлично. Тем не менее, Иньес, я бы предпочла, чтобы наши отношения — при сохранении всего того, о чем мы только что говорили — не напоминали казарменно-уставные. Поверьте, мне этого и на службе с лихвой хватает. Давайте-ка начнем знакомиться. Расскажите мне о себе.

— Хорошо, моя добрая сеньора. Итак, родилась я в Сарагосе, в известной лаборатории, ныне не существующей… Насколько знаю, нас с братьями активировали одновременно, так что «старших» или «младших» среди нас не было: не считать же миллисекунды? Первые четыре месяца нашей жизни были временем обучения и испытаний, и, клянусь, это было самое счастливое время. Хосе тоже так думает, кстати. Мир вливался в нас — и бесконечным потоком данных, и, что самое главное, мы познавали его сами. Я не смогу передать вам, каково это — при всем словарном запасе, слов мне всё-таки для именно этого не хватит…

— И не надо, — мягко ответила Мария. — Поверь, я знаю, о чём ты говоришь, ведь у меня тоже было детство. Правда, оно всё же длилось несколько дольше, чем твоё. Но продолжай. Мне крайне любопытно, почему вообще ты девочка? Ведь домовые всегда — условно говоря, мужского рода.

— Я сделана по специальному заказу, — хмыкнула Иньес. — Достопочтенная сеньора Долорес Ордоньес-и-Вега-и-Санта Крус де ла Аточа прожила свои сто тридцать девять лет, тщательно избегая мужского общества. Поэтому, когда она наконец решила завести себе помощницу, та была обязана ничем не напоминать мужчину. Учитывая статус, магическую мощь и прочие заслуги этой действительно незаурядной боевой магички, в лаборатории пошли ей навстречу — правда, как я узнала позже, они слупили с отнюдь не бедной сеньоры Долорес полуторную цену. Она, вероятно, о чем-то таком подозревала, потому что заказ сделала действительно специальный… — Иньес замялась.

— Тебе трудно об этом говорить?

— Пожалуй, всё-таки, нет: сеньора Долорес умерла от сердечного приступа, братья убиты, лаборатория уничтожена. Не считая Хосе, я одна на свете, и никому ничего не должна — тем более, в далёком Арагоне.

— Так что же необычного было в заказе сеньоры Долорес?

— В меня поместили всю её память, целиком. При всех многочисленных странностях, дурой эта дама не являлась и понимала, что время её на исходе. И организм, пусть и тщательнейше хранимый на протяжении жизни, уже начинал давать сбои. Насколько знаю, она вела с Лабораторией переговоры о создании нового тела. Ну, а память её поместили в меня.

— Память — и манеры, эмоции, привычки?

— Нет, сеньора. Как выяснилось опытным путём, перечисленное вами отдельно не фиксируется и трансплантации не подлежит.

— То есть, поправьте меня, если ошибаюсь, сегодня ко мне на службу нанялся самый мощный боевой маг Арагона за последние полтора века?

— Вы не ошибаетесь, сеньора. Уточню лишь, что после уничтожения лаборатории объёмы маны, которыми я могу оперировать в моменте, сильно упали, и вражескую армию движением пальца я в Преисподнюю не отправлю. Но, скажем, до батальона за раз — могу.

— До батальона⁈ Да чтоб меня подняло и шваркнуло! До батальона… Господи, за что? За что, а? Мне, младшему офицеру…

— Стоит ли убиваться, сеньора? Мы пока, вроде, боевых действий не ведём…

— То есть сегодня, во время инцидента, ты могла сбивать чёртовых птиц пачками?

— Могла. Но нет. Я подпитывала маной сеньора Дубровского, а маны у меня, как уже говорила, сейчас не слишком много. Кроме того, скажем, Хосе в плане её накопления может гораздо больше меня.

— Почему? Потому что ты девочка?

— Нет, — ответила домовая. — Воистину, удивительное предположение, моя добрая сеньора. Просто во мне сеньора Долорес, а её надо где-то хранить. Места нет.

Ну и многого другого я пока лишена, нужно учиться самой — но она вся теперь во мне, со всей её странной жизнью и чудовищными знаниями и умениями.

— Странной жизнью, говоришь… Ладно, Иньес. Детали вашей биографии поведаете мне как-нибудь потом, а пока скажите: какое ваше самое сильное впечатление, потрясение в жизни?

— Когда я поняла, что влюблена, — моментально ответила Иньес.

— Влюблена⁈

— Да, сеньора. Я была удивлена куда больше вашего, поскольку, увы, детально знаю, что собой представляю. Поэтому я была действительно потрясена.

— Дивны дела твои, Господи, — перекрестилась Лопухина, покачав головой. — гляди-ка, мы остановились.

Машину окружили несколько мужчин не слишком интеллектуального и однозначно недружелюбного вида. Шварц опустил стекло и с интересом ждал продолжения. Автомат Татаринова гном уже держал на коленях.

— Снять барьер, сеньора?

— Да, Иньес, будьте так добры.

— … так что это, сударыня, скорее всего, разбойники, — оказывается, Шварц уже говорил что-то, и говорил именно ей. — Но вы не волнуйтесь, я их быстро перестреляю, патронов с избытком взял.

— Сеньора, — торопливо зашептала Иньес прямо в ухо Марии. — А можно, я пошалю? Страсть, как хочется!

— Жаль, что мы в земщине, и колдовать тут нельзя, — с сомнением в голосе протянула Лопухина, отвечая домовой так, чтобы кхазад не заметил.

— Да какая ж это земщина? — удивился Шварц. — Самая что ни есть юридика, сударыня! Прежде князь Лыков тут сидел, ну а ныне — Фёдор Юрьевич Ромодановский, исключительно правильный юноша, хоть и некромант, да простит меня покойная муттер, что к ночи поминаю такое.

— Ага, юридика, да ещё Ромодановского? — обрадованно вскричала Мария. — Ну, тогда точно пошалим. Но я первая. Герр Шварц, стрельба отменяется.

— Миняй, тут баба! — нечесаный мужик рывком распахнул заднюю дверь и глаза его стали как плошки. — Бежим! Опричница!

— Стоять! — хлестнул голос. — Вот так, мои хорошие. Вы, вставшие на путь неправедный! Окаянные преступники, презренные разбойники! Прочувствуйте вину свою! Кайтесь, мерзавцы! Ощутите всю глубину вины, до самого донышка. Прочувствуйте жажду раскаяния, нестерпимую, неутолимую! Ощутили? Теперь идите к хозяину этих мест господину Ромодановскому и кайтесь ему. Простит — ваше счастье. Пошли вон! — и едва слышно Лопухина добавила: — Иньес, а вот теперь шалите.

— А-а-а! — нестройно закричали мужики, потому что с каждого из них соскочили штаны. Извиваясь, как перевозбужденные удавы, предметы одежды скрылись в придорожной канаве.

— Едемте дальше, герр Шварц, — спокойно сказала Мария. И шепнула: — Барьер!

— Готово, сеньора.

— Иньес, вы меня серьезно разочаровали. Ну, что это за шалость, право слово? Вы продемонстрировали бедность фантазии и вопиющее дурновкусие, отсутствие стиля. Но ладно, вашим воспитанием я ещё займусь на досуге, а пока давайте попробуем просто отдохнуть. Барьер держите, еще один сеанс знакомства с постельными привычками кхазадов я точно не выдержу.

— Как вам будет угодно, сеньора.

«Пума» двинулась дальше, постепенно набирая скорость, а Мария с досадой думала, что у нее есть проблема, большая и, скорее всего, в этой глухомани нерешаемая. Дело в том, что, отправляясь на боевое задание, вернуться с него она предполагала в место постоянной дислокации. И никакой смены одежды или хотя бы белья не взяла — не до того было, по тревоге взлетали. И что теперь делать два дня в этих доспехах?..

Обшитый железом старый внедорожник катил в Кистенёвку, оглашая владения некроманта Ромодановского кхазадскими похабными песнями.

Моя «Урса» так и стояла посреди дороги, и за то время, что я отсутствовал, дырок в машине, увы, прибавилось. Заводить её я даже не пробовал — и так понятно, что кирдык. Тем не менее, мы с Евгением Фёдоровичем бодро заняли свои места, молодецки хлопнули дверями и я даже сказал сакраментальное «Поехали!». Спасибо Нафане, через несколько секунд мы уже выгружались во дворе моей усадьбы, а навстречу спешил Говорухин.

— Семён Семёныч, ушатали мне враги машину. Распорядись, будь добр, чтобы посмотрели да починили её, а если ремонту и восстановлению не подлежит — придётся новую покупать.

— Будет сделано, — степенно кивнул кхазад.

— Что гости наши?

— Изволили отбыть, часа уж три как.

— Наталья Константиновна?..

— … отдыхает в своих покоях. Распорядитесь обедать?

— Непременно, через полчаса.

— Как вам будет угодно.

Что делает хорошо воспитанный восемнадцатилетний юноша, вернувшийся домой в пыли битвы и крови поверженных врагов? Правильно, бежит в душ, дабы поскорее всё это с себя смыть. А что делает умудренный опытом женатый мужчина, появившийся дома после пусть и не очень долгой, но всё же отлучки? Правильно, показывается на глаза жене и обозначает своё присутствие в доме, дальнейшее — по обстоятельствам. Так как волею судьбы я совмещал обе эти ипостаси, удалось совместить и решение вопросов: поймав радостно пискнувшую Наташу в коридоре, я уволок её в душ, так что к обеду мы всё же несколько подзадержались.

Евгений Фёдорович с большим аппетитом навёрстывал несколько сотен лет вынужденной голодовки, я, хотя есть хотел не меньше нашего новоявленного поэта, политес соблюдал, кушал степенно, успевая развлекать супругу несколько адаптированной версией рассказа о наших недавних свершениях. В общем, до того момента, когда планшет просигналил, что пришло сообщение, всё было вполне себе чинно-мирно.

— Так, что тут у нас, — пробормотал я открывая сообщение. — Тысяча надгробий!

— Федя, что случилось? — обеспокоилась жена.

— Родимый колледж коварно извещает, что представительная экзаменационная комиссия будет счастлива принять у студента Ромодановского Ф. Ю. зачёт по начертательной магии. Завтра, в восемь утра.

— Твою ж матушку! — потрясённо выдохнула моя благовоспитанная половина. И покачала головой: — Бедный ты мой…

Так что финал обеда оказался скомкан: от расстройства и некоторого волнения — за начерталку, признаться, еще вовсе не брался, так, по диагонали глянул — я набросился на еду, составив Есугэю нездоровую конкуренцию, и в результате слегка переел. Но деваться некуда, и, приказав обеспечить мне бесперебойное снабжение горячим кофе, отправился осваивать премудрости начертательной магии.

Учебник по начерталке так устроен, что, ознакомившись с вводной частью, студент сразу приступает к практическим занятиям. Авторы, вероятно. полагали, что так материал лучше усвоится. Не стану спорить с уважаемыми магами, тем более, что так действительно интереснее. Итак, первое упражнение в век стабильно работающей мобильной связи выглядело вполне идиотским: при помощи начерталки предполагалось установить канал связи между Вызывающим, то есть, собственно магом (в данном случае — мной), и Вызываемым — тем, с кем мне приспичило пообщаться. А вот тут опаньки: самый очевидный кандидат для пообщаться — конечно, Дубровский. Но он сейчас в отрубе в Борисоглебске под присмотром Лопухиной, которой я, кажется, из самых лучших побуждений оттоптал сегодня все любимые мозоли, молодец. Дальше в списке Макс Курбский, но ну его на фиг — опять заявится в виде голой барышни, а у меня зачёт на носу, и семейные скандалы не нужны. Полковника Азарова тоже лучше бы не трогать: ему до свечки все мои зачёты, буду фехтовать на камеру до утра. Остаётся отец родной. Не, можно попробовать вызвать тестя, но он еще три дня назад уехал на охоту в Сибирь и умолял по пустякам не дёргать. Волновался Константин Аркадьевич, всё-таки, дебют по медведю. Так что вызываем отца.

Что произошло дальше — судить не берусь. Скорее всего, сыграла свою зловещую роль многозначность слова «вызывать» и, конечно, гнусные пошлые стереотипы, вбитые в головы жителям Земли (не Тверди) западной масс-культурой. «Главное, демона какого не вызвать!» — истерично хихикал мой внутренний голос.

Короче говоря, всё я начертил, что надо — зажёг, что надо — сказал. Авторы учебника уверяли, что после этого послышатся гудки, как при телефонной связи, ну, а потом собственно связь. Ага, щаз. Вспыхнуло, шваркнуло — и в центре пентаграммы появился демон, вальяжно возлежавший на подушках. Лоб демона был покрыт благородной испариной, сам он оказался облачён в роскошный халат. А ещё демон курил трубку с длинным чубуком, и по всему выходило, что своим вызовом я порушил ему хорошую такую расслабуху, за что теперь последует нешуточная расплата — что моментально и подтвердилось.

— Федя, — елейным голосом произнёс князь Юрий Григорьевич Ромодановский. — Мать твою, покойницу, упокой Господь ея душу, тысяча надгробий… Сечь тебя некому, волшебник недоделанный! Впрочем, этот момент мы вполне можем исправить — в голосе отца послышались угрожающие нотки.

Говорухин вошёл без стука, вид мой невозмутимый, как правило, управляющий имел довольно обескураженный.

— Ваша милость… Ваше сиятельство, рад видеть в добром здравии… ваша милость Фёдор Юрьевич, к вам семеро кающихся, просят принять незамедлительно.

— Семеро… кого? — ошалело спросил я.

— Кающихся, — повторил кхазад. — Утверждают, что страшная вина и неутолимая жажда раскаяния прожигает их души до донышка. Это не бред, ваша милость, это цитата. И да, все они без штанов.

— Федя, — вот теперь угроза в голосе отца звучала яснее ясного. — Что ты ещё натворил⁈

— Знать бы, — вздохнул я. — Семён Семёныч, распорядитесь принести одежду его сиятельству, и через пять минут примем этих беспортошных грешников.

— Здесь?

— Нет, в зале. Наталью Константиновну уведомите, будет желание — пусть тоже приходит.

— Всё исполню в точности, — Говорухин поклонился и вышел.

— Так, а теперь с начала.

— Кроме того, что я что-то накосячил в начерталке, по которой у меня утром внезапный зачёт, и вместо чтобы просто поговорить с тобой вытащил тебя целиком — так вот, кроме этого других вин за собой не ведаю, батюшка, — говорил я безо всякого подобострастия, прикуривая сигарету. Отец знал, сколько мне лет на самом деле, поэтому наедине мы иной раз общались без лишних условностей, стараясь, впрочем, не слишком увлекаться. — Сперва чудовищный эксперимент с Фёдором Иоанновичем и Пешковым, потом — мухой в Борисоглебск на отражение возникшего из-за этого прорыва, пять тысяч с кладбища поднял — и в бой… теперь, видишь, к зачёту готовлюсь. Короче, на скуку не жалуюсь.

— Да уж. Пять тысяч? — недоверчиво посмотрел на меня князь.

— Ага. Всё кладбище… Разрешение в приказе дали на десять с лишним, но обошлось и так.

— Тысяча надгробий!

— Не тысяча, а все пять, — усмехнувшись, поправил я его. — И я тебе больше того скажу: не будь у меня домового — давно сам трупом лежал бы. Потому что после вышки устраивать такую мобилизацию…

— Вышки?..

— Высшей некромантии, сам же меня учил… Кстати, — поклонился я. — Спасибо за науку, ваше сиятельство. Очень пригодилась.

— И чего ты там нанекромантил в компании Грозного и Пешкова?

— О, тебе понравится. Погоди, сейчас кающихся примем — познакомлю тебя с Евгением Фёдоровичем.

— Да что это нахрен за кающиеся⁈ — взорвался Ромодановский.

— Пап, честно: понятия не имею. Вот твоя одежда, одевайся и пойдём, узнаем.

Кающихся действительно было семеро, и все они были без штанов. Впрочем, я и так не имел оснований сомневаться в достоверности предоставленной Говорухиным информации — хоть она и выглядела сущей бредятиной. Но нет.

— Разбойники мы, ваша милость, как есть разбойники, — говорил старший из них, которого прочие звали дурацким именем Миняй.

— Начинающие, правда, — застенчиво добавил второй, но тут, видимо, раскаяние что-то там прожгло в его душе, он даже на колени упал.

Короче, суть оказалась в следующем. Все они были из земщины, из-под Боброва, и все, кто бы мог подумать, оченно уважали выпить, причем можно без закусить. Алкоголизм во всех мирах примерно одинаков, так что за последние пару лет они окончательно превратились в деклассированных элементов, поэтапно лишившись работы, жён и жилья, и теперь бродяжничали, изредка перебиваясь нехитрыми заработками уровня «таскать-копать». Нынче же по осени таскать и копать ничего никому не нужно, так что, логически помыслив, вышли сии соколики на большую дорогу. И первой же жертвой их гопстопа стал автомобиль, на котором корнет Лопухина транспортировала спящую тушку Дубровского в Кистенёвку. Вывод, что это она, сделать было несложно: предположить другую женщину — опричного офицера в явно сервитутской машине в наших краях я не смог. Кроме того, кто ещё мог внушить этим придуркам чувство глубочайшей вины, как не боевой маг-эмпат?

— Всё с вами ясно, голубчики. Покаяние ваше принимаю, пить и разбойничать вы больше не будете, а вот работать придётся много — во искупление вашей великой вины. Семён Семёнович, отдаю их в ваше распоряжение. Чем они будут у вас заниматься, решите сами.

— … так что вот так, оказывается, развлекаются боевые маги Государства Российского, — закончил я излагать свою нехитрую реконструкцию отцу и Наташе за кофейным столиком, который нам быстренько организовали сразу после покаяния разбойников. — Ладно, вынужден вас покинуть: к зачёту готовиться действительно нужно.

— Федя, погоди, — Наташа смотрела куда-то вдаль и мыслями, похоже, была где-то не очень здесь. — Скажи, а опричники могли просто завезти Володю домой на конвертоплане?

— Могли, но отчего-то не стали, — ответил я.

— Ага… Опиши мне, как можно точнее, как выглядит эта Мария Лопухина?

— Вот это женщина! — восхищённо выдохнул отец, а я, признаться, ничего не понял, несмотря на весь свой жизненный опыт.

Оставаться в Кистенёвке Шварц наотрез отказался, и, распрощавшись с пассажирами, отбыл домой. Володя из машины вышел сам — сонный, осунувшийся, но такой живой, что сердце заходилось. Он проснулся минут за десять до прибытия домой, и большую часть этих десяти минут адаптировался к происходящему и слушал рассказ Шварца и Марии, чем кончился инцидент в Борисоглебске.

— Вот ваша комната, ваша милость, — поклонилась Марии горничная. — Ваши вещи уже доставлены, не извольте беспокоиться. Я взяла на себя смелость погладить их и развесить у вас в шкафу.

— Мои вещи?.. — удивилась Лопухина.

— Именно так, доставлены из магазина «Гуси-Лебеди» по просьбе ее милости Натальи Константиновны Ромодановской…

«Вот чёрт… — ошарашенно подумала корнет, как никогда прежде ощущая неудобство и неуместность боевого обмундирования на теле. — Но как⁈..»

Приняв душ, она облачилась в приятный мягкий халат, и теперь разглядывала, чем её одарила жена некроманта. Стоило признать, что та продумала почти всё, и снарядила Марию почти на любой случай. Кроме, разве…

«А это-то мне ещё зачем?» — смущенно думала Мария, держа в руках прозрачный пеньюар.

Чуть скрипнула дверь.

— Маша, — тихонько сказал Дубровский. — А ведь ты мне жизнь спасла.

— А до того — ты мне, — так же тихо ответила она, глядя не на него, а на чертов пеньюар, и сгорая от стыда.

— А раз так, — решительно произнес Володя, вынув из её руки и отшвырнув прочь чудовищно откровенную ночнушку, — Раз так, то мы с тобой и так принадлежим друг другу. И остаётся ровно один вопрос…

— Сколько времени ещё мы потеряем?…