Гранит надгробий

Глава 28 Зато весело

Макс знал, что этот звонок непременно раздастся. И таких звонков будет еще много, но этот станет первым и оттого самым важным. Тот странный и страшный Человек в Маске, что беседовал с ним в столице, предупреждал об этом.

Видеовызов, разумеется, поступил с незнакомого номера, и, прежде чем ответить, Макс применил эту новую уловку. На экране отобразился зрелый, почти пожилой мужчина с обильной сединой в аккуратной короткой прическе и седой бородкой, в дорогом черном костюме. Глаза смотрели холодно.

— Молодой человек, — неприятным голосом проговорил он. — Между нами есть незакрытые дела.

Курбский неприязненно сощурился, глядя прямо в камеру телефона.

…Вызов в Александровскую слободу измотал его несказанно. Максу, привыкшему вести, в основном, норный образ жизни или взаимодействовать лишь с узко очерченным кругом друзей, весь день пришлось общаться с целой кучей разнообразных чиновников, странствуя из Приказа в Приказ, из кабинета в кабинет. Самым последним был безымянный кабинет в безымянном здании, где, после получасового ожидания, за время которого тихоня-интроверт, великий скромник Макс практически озверел, его принял человек в маске, переливающейся всеми цветами радуги, отчего смотреть на лицо собеседника и пытаться угадать его подлинные черты не хотелось совсем.

— Что, Максим Васильевич, тяжела княжья доля, не так ли? — участливо спросил он. — Ничего, ты привыкай. Даром, что ты теперь надолго сам себе князь — но тут уж ничего не попишешь.

— Как я понимаю, вы…

— Как ты понимаешь, я — это я, — довольно грубо оборвал его незнакомец в роскошной шёлковой рубахе, которая плохо сочеталась с джинсами, на которых, к тому же, виднелись застарелые бурые пятна. — Если что-то происходит определенным образом, значит, кому-то и для чего-то или почему-то это необходимо. Но слушай, Курбский, я тебя сюда вызвал не для того, чтобы играть в интеллектуальные игры — а я, поверь на слово, умею — а для важной для тебя беседы.

— Я…

— Слушай меня и не перебивай! У тебя времени мало, у меня его нет вообще. Ты — последний Курбский. Смирись, привыкай. А ещё женись и размножайся. Это — приказ. Бастардов приживать тоже не вредно, учитывая текущую численность твоего рода и крайнюю нужду Державы в магах вашего редчайшего профиля. Это — базовая задача, и твоя развесёлая служба в Учёной Страже ей не помеха. Но. Во-первых, у вас — то есть, теперь у тебя персонально — такая веками сложившаяся репутация, что злейшего врага постараешься оградить, чтоб не вляпался в подобное ненароком. Вы изменники, предатели, клятвопреступники и подлецы. Ну, весь прочий набор — убийцы, мерзавцы и так далее — смело можно прикладывать к любому роду-клану, это да. Но по части подлости и вот этого всего — даже Радзивиллы, на которых клейма ставить негде, выглядят куда белее и пушистее. И тебе придется положить всю свою, очень надеюсь, долгую жизнь на то, чтобы о Курбских в Государстве Российском стали судить иначе. Далее, Максим Васильевич. С этакой репутацией Курбских было бы странным предположить, что ныне покойные более старшие представители вашего рода зарабатывали свои богатства хоть сколько-нибудь благородным делом. Нет, куда там — диверсии, подлоги, шпионаж, покушения и подобная мерзость. Соответственно, они брали деньги, часто — вперёд, и деньги немалые, у тех, кто готов был платить за все эти услуги. И далеко не все контракты закрыты. А уплаченные вперед деньги ваши замечательные друзья отправили непосредственно в Преисподнюю — вместе с замком, в котором ютились ваши нехорошие предки с их уникальными талантами. К вам придут, Максим Васильевич. Придут за деньгами или, точнее, за работой и деньгами.

— И что мне делать? — растерялся Макс, сообразивший, какой глубины совокупность неблагоприятных обстоятельств* только что разверзлась перед ним.

* Определённо, многочасовые беседы с чиновниками не проходят даром.

— Это ты у меня спрашиваешь? — расхохотался Человек в Маске. — Ладно, просто напомню: ты — метаморф. Ты же можешь превратиться в кого угодно, не так ли? Вот и будь собой — только не тем, какой ты на самом деле — хотя тут тоже есть, над чем поработать. Знаешь, сколько парней на Тверди мечтают: «вот, если бы я был таким, как…» — а у тебя есть реальный шанс стать этим кем-то, невозможно крутым, в любую секунду, по собственному желанию! Вот и будь собой — крутым собой из сокровенных мечтаний.

— Это замечательный совет, ваше… сударь, — мгновенно поправился Макс и вздохнул. — Но есть нюанс. Я могу, конечно, выглядеть нереально крутым. Но убивать-то меня придут по-настоящему. И что я смогу им противопоставить? Как мне кажется, лучше всё-таки быть, чем казаться.

На сей раз «незнакомец» не смеялся, а ржал, как конь.

— Ой, — не могу… «лучше быть, чем казаться» из уст метаморфа Курбского — пожалуй, теперь я в этой жизни видел всё… — И мгновенно посерьёзнел: — Не заставляй меня разочаровываться в тебе, князь. Просто подумай: вот ты превращаешься в чёрного урука — и вся сила урука с тобой. И вся дурь — тоже. Ты превращаешься в прекрасную женщину, и вся ее красота, всё очарование — в тебе. Как и все её ощущения. Как тебе порхание бабочек, кстати? — деловито поинтересовался он.

Макс покраснел.

— Так с чего ж ты решил, что, становясь крутым парнем, ты всего лишь выглядишь им, а? Слушай, Максим Васильевич, ты хоть книжки почитал бы, что ли. Лескова там, Файнзильберга — они много про крутых парней писали. Почитай и пойми: крутые парни никого не боятся. Они — не жертвы, они — всегда и только охотники. А дальше — пройдёт лет двадцать, и сам не заметишь, что хлюпик и ботаник куда-то девался, остался один лишь крутой парень князь Максим Курбский.

И вот теперь, глядя в камеру телефона, крутой парень князь Максим Васильевич Курбский неприязненно сощурился и процедил:

— Не имею чести знать вас, сударь. Но, если вы полагаете, что меж нами есть незакрытые дела — так и быть, я их закрою. Но вам это вряд ли понравится.

Пиар-кампания крутейшего клана некромантов Ромодановских набирала обороты. За неполную неделю, прошедшую после моего ранения, я дважды дрался на дуэли, пять раз отразил нападения разнокалиберной шпаны, но это ерунда. Под могучую руку несокрушимых и легендарных некромантов попросились — каждая по отдельности — три дворянские семьи.

Первыми пришли геоманты Могилины — как мне кажется, отец принял их за одну фамилию. Маг второго порядка там был всего один, зато пустоцветов аж семеро, и все выразили готовность плодиться, размножаться и, в случае чего, не посрамить честь и славу Ромодановских.

Потом на нас свалились водяные Перегудовы. Всего трое: отец, мать и сын, зато все — полные маги. Не поленились приехать откуда-то из-за Урала, где их хозяйство захирело совсем. Отец выделил им для начала участок в своей юридике на берегу Оки — примерно там, где мы с Нафаней начинали путешествие целую вечность, то есть всего полгода назад.

И третий род — Оленевы, дальние родственники несчастной Ксении, которая в крепких руках не на шутку в неё влюблённого Евгения Фёдоровича Рукоприкладского училась жить заново. Пришедшие к нам Оленевы оказались боевыми пустоцветами — те из них, кому магия вообще улыбнулась, — но отец принял всех, подкинул деньжат и, по согласованию со мной, поселил на моей земле. Артель плотников, придирчиво отобранных Говорухиным из нескольких претендентов, уже на днях приступит к строительным работам.

Наташа, надеюсь, так и не узнала, что я едва не погиб в схватке с негодяями Радзивиллами, достать которых теперь нет никакой возможности, потому как они сидят в Несвиже под Государевой опалой. Более того, Тот-Кого-Не-Любит-Называть-По-Имени-мой-Отец цинично запретил нам сносить Несвиж с лица Тверди, и ещё более цинично отобрал последнее средство для этакой акции — Нафаня присоединился к Инне в лаборатории томящегося в шарашке Стрешнева. Что ж, надеюсь, этот гений сможет исполнить мечту наших маленьких друзей. Но, кажется, я начинаю понимать, почему отец с энтузиазмом принимает под наше крыло геомантов с боевыми магами: складывать все яйца в одну корзину — не в его правилах.

Помимо прочего, в эти же дни я сдал еще один экзамен и защитил курсовую, что было совсем непросто, учитывая, что в последний момент научным оппонентом волею Чародейского Приказа стал целый академик. Как мне шепнула в кулуарах сама оппонент, то есть Марина Ивановна Цветаева, это была её маленькая женская месть за то, что я давно не присылал Есугэя к ней в Тарусу — для экстатических занятий эгрегориальной поэзией, как она бесстыдно изволила выразиться. Поначалу она оппонировала всерьёз, железобетонным авторитетом лупила наотмашь, и все наши — то есть, экзаменационная комиссия Воронежского Полимага — вид имела буквально бледный: так хотели приподняться за счёт молодого дарования, а тут его целый академик, да какой именитый, мордует почём зря.

Но обошлось: тема Цветаеву в самом деле увлекла, практические примеры впечатлили, и вот уже мы с ней на пару, а потом и со всей комиссией за компанию, импровизируем, изобретая начертания самых бредовых чудес с самыми неожиданными ингредиентами. Результат: отлично. Рекомендация: издать в виде научной работы, вступительное слово напишет академик Цветаева. Фух. Ещё пять экзаменов — и учёба закончится. У меня будет диплом об образовании, но, главное, я буду действительно знать сильно больше, чем сейчас. И это хороший фундамент для будущей научной деятельности. Сейчас меня к ней, буду честен, никак не тянет, но кто знает, что будет лет через пятьдесят? И в любом случае, планировал учиться дальше — читая теорию и непрерывно практикуясь. А Учёная Стража, куда я попал «по залёту», причём даже не своему, предоставила мне широчайшие возможности для ежедневной практики и бесконечную библиотеку.

К примеру, прямо вот сейчас предстоит эксгумация. Да не простая, а длительная, потому как вопросов к безвременно усопшему механику Гаврилову у княгини Серебряной накопилось весьма немало. Так что допрашивать бедолагу она будет самолично, моя же задача — обеспечить его нахождение в мире живых минут хотя бы пятнадцать. Одно хорошо: чаяниями Её Темнейшества, репону с маной мне от казны подогнали такую здоровенную, что должно хватить и на этот подвиг, и ещё прилично останется — так что всё утро я осваивал теорию процесса непрерывной подзарядки в параллель с нешуточным расходом.

Отец и сын Ромодановские, в парадных одеждах, стояли перед Фёдором Иоанновичем — одетым, по обыкновению, в лабораторный халат, который давно просился в руки прачки, джинсы и простую рубаху, что так же носила следы страшноватых опытов царевича. Грозный был удивлён, восхищён и раздражён до бешенства одновременно.

— Так-так, Фёдор Юрьевич, продолжайте, прошу вас, — произнёс царевич обманчиво нейтральным голосом. — То есть, жених у нас, как я понимаю, знатнее некуда?

— Именно так, ваше высочество, — кивнул молодой некромант. — Он принадлежит к роду Борджигин, и даже носит очень почётное имя: отца Чингисхана, вышедшего из того же рода, звали так же. За прошедшие семьсот с лишним лет после его рождения, Борджигины так или иначе породнились почти со всеми родами нашей державы. В частности, Юсуповы, Годуновы, Чанышевы, Голицыны, Нарышкины, Морозовы, Ромодановские — долго перечислять, там три четверти Бархатной книги.

— Звучит, конечно, красиво, — пробормотал Грозный и вдруг глянул на старого князя почти беспомощно: — Юрий Григорьевич, пока ваш младшенький валял дурака, вы были образцом рассудительности и оплотом вековых устоев. И что теперь? Теперь вы предлагаете мне — мне! — выдать молодую российскую дворянку — круглую сироту, между прочим! — замуж за лича из древнего монгольского рода, так, что ли? Признаться, никогда в жизни не получал более бредовых предложений. Это арагонский стыд какой-то…

— С нами стыдно, зато весело, — невозмутимо и бесстрашно брякнул младший Ромодановский.

Лицо царевича от накатившего гнева пошло пятнами.

— Чеканная фраза, Фёдор Юрьевич. Я упрошу отца, чтобы он сделал её родовым девизом Ромодановских. Ступайте прочь, оба. Я сообщу о своём решении, — Фёдор Иоаннович отпил воды из стакана. — Господи, за что мне это всё⁈ То у них домовые размножаться желают, то лич жениться собрался… Но как же интересно-то, чёрт возьми, — пробормотал он, когда оба некроманта почтительно скрылись за дверью.

Давненько отец на меня не орал. Тысяча надгробий поминались раза по три за минуту, перемежаясь выражениями, оперировать коими природному аристократу, вроде как, не пристало.

— … под монастырь нас подведёшь! Давно с Шаптрахором в гараже не общался? — бушевал князь.

— Папа, у тебя устаревшая информация, — спокойно возразил ему я. — В Государстве Российском взрослых дворян могут пороть только по приговору суда за серьёзнейшую провинность. А так, как прежде, по-домашнему — уже всё, извини.

— Взрослый нашёлся… Мальчишка! Романтик хренов! Что же ты наделал, — простонал отец.

— Уверен, ничего страшного не произойдёт. Тебе и семье, в любом случае, ничего не угрожает.

— Да-а? Да что ты говоришь! А под опалу опять сядем? И вообще, что за блажь — женить лича? Я поддержал эту несусветную ересь, куда деваться, но до сих пор не понимаю — зачем?

— Она любит его, — вздохнул я. — А он её. Но девушка так сурово воспитана, что, хоть облюбись, но до брака — ни-ни. Им очень хочется быть всегда вместе, в сущности, в её случае это вообще болезненная, патологическая зависимость, с которой медики ничего не могут поделать, и даже менталист из Рюриковичей отказался, боясь что-то там такое хрупкое поломать.

— Так и просил бы его починить ей голову! Фёдор Иоаннович — мощнейший менталист, как и братья его.

— Он бы починил, не сомневаюсь, — я снова вздохнул. — Но представляешь, каково жить в мире, где любовь можно запросто вылечить? Вот так, по щелчку пальцев? Я знаю, что у нас это, увы, возможно. Но быть свидетелем такому — уволь.

Мы вышли за периметр Главного Штаба страшников, где нас принимал царевич, и подошли к машине — новенькой «Урсе», купленной взамен распылённой недавно на просторах Тульской губернии. У машины нас ждал невозмутимый Есугэй с саблей в руке и пяток агрессивных снага, вооруженных чем попало.

— Лучше валите отсюда сами, злобные редиски, — миролюбиво предложил им мой телохранитель.